Intersex.su
Текущее время: 20 ноя 2017, 06:37

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 7 ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Лили Эльбе
СообщениеДобавлено: 08 янв 2014, 15:52 
Администратор
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 окт 2013, 18:05
Сообщения: 3180

Cпасибо сказано: 701
Спасибо получено:
1077 раз в 847 сообщениях
При цитировании, пожалуйста, указывайте ссылку на оригинал - из уважения ко вложенному в этот текст огромному труду автора. Спасибо за понимание!


ЛИЛИ ЭЛЬБЕ:
ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ РОДИЛАСЬ ВЗРОСЛОЙ


Изображение

Более восьмидесяти лет назад хирурги из Германии поставили смелый эксперимент: путём серии операций превратили мужчину по имени Эйнар Вегенер в женщину – Лили Эльбе. Это был единственный шанс уберечь пациента от самоубийства. Лили утверждала, что больше не находит в себе сил жить чужой жизнью.


ПЕЙЗАЖИСТ И ПОРТРЕТИСТКА

О детстве Лили-Эйнара почти ничего не известно. Наш герой родился в конце 1882 года в датском городе Вайле. При рождении получил имя Эйнар Могенс Андреас Вегенер (Einar Mogens Andreas Wegener). На самом деле его звали Айнар – именно так датчане произносят это имя. «Эйнар» – традиционная русская транслитерация. Так же, как и «Генрих Гейне», которого на родине называют «Хайнрихь Хайнэ».

Отец Эйнара был торговцем. Но сын не пожелал продолжить династию и отправился в столицу изучать живопись. Он поступил в Королевскую художественную академию, где показал себя способным студентом. В академии Эйнар познакомился с девушкой по имени Герда. Ей предстояло сыграть ключевую роль в его необычной судьбе.

Герда Мари Фредерике Готлиб (Gerda Marie Frederikke Gottlieb) появилась на свет в 1886 году в семье священника. Амбициозную Герду не устраивала жизнь в маленьком провинциальном городке. В семнадцать лет с намерением стать художницей она уехала в Копенгаген.

В 1904 году молодые люди поженились и стали зарабатывать себе на жизнь живописью. Эйнар был пейзажистом. Герда писала портреты и иллюстрировала журналы. Современники считали, что муж талантливее жены. Однако больше прославилась Герда. Ведь со временем у Эйнара появились проблемы, которые заставили его постепенно отойти от творчества...


ДЕВУШКА В ЧУЛКАХ

Однажды Герда получила заказ на портрет в рост от копенгагенской оперной певицы. Картина была почти закончена – осталось дописать ноги. Срочные дела помешали заказчице прийти на последний сеанс. Однако клиентка и художница нашли способ завершить картину. Подменить натурщицу дамы попросили... Эйнара.

Такая идея возникла неслучайно. Изящный миловидный Эйнар нередко слышал за спиной шуточки по поводу женоподобной внешности. Герда уговорила супруга надеть шёлковые чулки и туфли на каблуках и попозировать для портрета.

В романе «Девушка-датчанка» («The Danish Girl») американский писатель Дэвид Эберсхоф пишет, будто Эйнар Вегенер любил переодеваться в девочку ещё в детстве. Между тем сам Эйнар вспоминал: именно в тот момент, когда он натянул чулки и туфли, он внезапно ощутил свою женскую сущность. Душа обрела неведомую доселе гармонию... Увидев умиротворённое выражение лица новой модели, Герда в шутку прозвала её Лили.

Так у Герды Вегенер появилась собственная муза.

Лили стала любимой натурщицей Герды. Она охотно позировала в модных платьях и шляпках. Её кокетливая улыбка была знакома всем посетителям выставок. А в 1908 году благодаря портретам Лили Герда выиграла конкурс «Образ современной женщины», объявленный датской газетой «Politiken».


ТРЕТЬЯ – НЕ ЛИШНЯЯ

К 1912 году Герда превратилась в прославленного мастера. Парижские модные журналы «Vogue», «La Vie Parisienne» и «Fantasio» стали заказывать ей иллюстрации.

Но вскоре разразился скандал. Выяснилось, что загадочная красавица, которую постоянно изображала Герда, – ни кто иной, как Эйнар Вегенер.

Копенгаген жужжал от пересудов. И тогда пара перебралась в Париж.

Впрочем, парой эту семью назвать уже было нельзя. Фактически под одной крышей жили три человека: Герда, Эйнар и Лили. Супруги Вегенеры говорили о Лили в третьем лице. Например, Герда могла сказать мужу: «Что-то я соскучилась по Лили... Ты не мог бы передать ей, чтобы она к нам заглянула?»

Герда отмечала, что по характеру Эйнар и Лили – очень разные люди. Эйнар болезненно застенчив. Лили – весёлая и непосредственная. В Париже Лили осмелела до такой степени, что начала посещать общественные места и вечеринки. Герда представляла её новым знакомым как сестру своего мужа.

Со временем Эйнар потерял интерес к живописи. Он лишь помогал супруге с прорисовкой фона и второстепенных деталей на её картинах. Герда же вдохновенно писала всё новые и новые портреты Лили. Фру Вегенер не скрывала, что ей нравятся женщины. Она оставила после себя серию эротических миниатюр на лесбийскую тематику.


МЕДИЦИНА БЫЛА БЕССИЛЬНА

Годы шли, и Эйнар Вегенер медленно погружался в депрессию. Он не был простым любителем покрасоваться в женском платье и пококетничать со случайными знакомцами. Эйнар чувствовал: Лили – не игра, не образ. Это его истинная сущность.

Жизнь в мужском теле стала для него невыносимой. Ношение мужской одежды казалось притворством. Гуляя по ночному Парижу, Эйнар представлял, как утонет в Сене. Лучше умереть, чем жить наперекор своей природе! В 1929 году Вегенер поставил себе условие: если в течение последующих двенадцати месяцев проблема не разрешится, он лишит себя жизни. И супруги обратились за помощью к врачам.

Мнения медиков и психологов разделились. Одни утверждали, что Эйнар – нормальный мужчина. Только с истеричным характером – придумал себе блажь и теперь страдает. Другие полагали: проблема в гомосексуальных склонностях герра Вегенера. Докторов сбивало с толку странное противоречие. Эйнар утверждал, что чувствует себя женщиной. Легко было бы признать его на этом основании сумасшедшим. Но в то же время он ясно отдавал себе отчёт, что физически остаётся мужчиной, и прекрасно ориентировался в реальности.

Вот только вылечить пациента никто не смог. Исполненный ощущения своей никчёмности и бессмысленности существования, Эйнар целыми днями сидел в студии перед граммофоном. Музыка вытесняла из его мозга неотступные мысли о безысходности.


ЭРА ПРЕОБРАЖЕНСКИХ

Весной итальянские друзья помогли Вегенерам попасть на приём к немецкому профессору – гинекологу-новатору Курту фон Варнекросу из Дрездена. Варнекрос (Kurt von Warnekros) был одногодкой Эйнара и человеком своего времени. XX век позиционировал себя как век науки. Знания помогли человеку преодолеть законы природы: люди победили бешенство, дифтерию и коклюш, научились летать по воздуху и сутками находится под водой. Фрейд объяснил тончайшие закономерности душевной жизни человека. Эйнштейн потряс мир теорией относительности. Циолковский разрабатывал проекты межпланетных путешествий. И вдохновлённый этими примерами Варнекрос верил во всемогущество науки.

Обследовав Эйнара, Варнекрос пришёл к выводу: пациент – не совсем мужчина. В его крови слишком много женских гормонов. А если Вегенер – отчасти женщина, то помочь ему можно, только сделав его женщиной на сто процентов!

Заключение Варнекроса было не таким безумным, как может показаться. В начале XX века физиологи усердно изучали свойства половых гормонов и половых желёз. Несколько раз был успешно повторён эксперимент, впервые проведённый ещё в конце XVIII века английским врачом Гюнтером: курам пересаживали семенники петухов, а петухам – яичники кур, и птицы меняли свой пол на противоположный. В первой половине XX века трансплантология была самым авангардным направлением медицины и обсуждалась общественностью примерно так же, как в наши дни клонирование и генная инженерия. Исследователи проводили на животных опыты по пересадке различных органов. Пытались оперировать и людей (не всегда успешно). На описание смелых экспериментов профессора Преображенского в повести «Собачье сердце» Булгакова вдохновили реальные опыты учёных, вживлявших людям в целях омоложения половые железы животных.

Варнекрос заявил Эйнару, что в состоянии превратить его в женщину. Для этого нужно имплантировать в тело Вегенера яичники и матку. Но такая операция будет проводится впервые в мире. Эйнар вправе не рисковать и отказаться от участи подопытного кролика. Вегенер ответил: лучше умереть, чем жить в постоянных терзаниях. И по направлению Варнекроса отправился в Берлин на консультацию к Магнусу Хиршфельду.


БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?

Магнус Хиршфельд (Magnus Hirschfeld, 1868–1935) был одним из основоположников сексологии. В 1896 году он опубликовал эссе, доказывавшее, что гомосексуальность должна быть предметом научного исследования, а не статьёй в уголовном кодексе. В 1928 году учёный основал Всемирную лигу сексуальных реформ (ту самую, куда Остап Бендер советовал обратиться Паниковскому). Хиршфельд пытался разобраться в причинах, по которым одних людей влечёт к противоположному полу, а других – к своему.

Обследовав Вегенера, берлинский доктор сразу понял, что Эйнар – не гомосексуалист. А мнению Хиршфельда можно было доверять – ведь он сам принадлежал к последним. Так научное сообщество начало осознавать, что гомосексуальность и транссексуальность – явления разного происхождения.

Вернувшись в Париж, Эйнар размышлял над словами врачей. И склонялся к выводу, что путь, который ему предложили Варнекрос и Хиршфельд, будет единственным выходом. Герда была с ним согласна. Впоследствии роль Герды в этой истории расценивали по-разному. Кто-то восхищался, как повезло Лили с подругой – верной, поддерживающей и понимающей. А кто-то видел во фру Вегенер убийцу, толкавшую своего мужа под нож...

Наконец Эйнар решился и уехал на поезде в Берлин.


КТО-ТО ДОЛЖЕН БЫТЬ ПЕРВЫМ...

Перед операцией Эйнар подписал документ, в котором заявлял, что осведомлён об экспериментальном характере хирургического вмешательства и снимает с врачей ответственность в случае неудачи. В письме, которое он велел отдать супруге, если не переживёт операцию, Лили называла Герду самым дорогим и верным другом.

...Гитлер ещё не пришёл к власти. США переживали Великую депрессию, СССР – разгар коллективизации. Ильф и Петров писали «Золотого телёнка». А в мае 1930 года в берлинском Институте сексологии Феликс Абрахам после консультации Хиршфельда сделал первую в истории операцию по смене пола. (Есть сведения, что Лили всё же не была первой и в Институте сексологии уже предпринимались попытки хирургическим путём воссоздать женские гениталии, но пациенткам удалось избежать огласки.)

Операция прошла успешно, хотя очнулась Лили от сильной боли, которая держалась несколько дней. Но на первый план в сознании Лили выступило странное ощущение. Она чувствовала, что родилась заново. В Берлин приехала Герда, чтобы навещать Лили и передавать ей записки. Поддерживали их и друзья – корреспондент немецкого издательского дома Эрнст Хартерн (Ernst Harthern) и его жена.

Известно, что во время первой операции Эйнару удалили мужские половые органы. Но более конкретной информации не осталось. Нельзя сказать также, что происходило во время последующих хирургических вмешательств. По намёкам понятно, что врачи сформировали пациентке наружные женские гениталии. Однако трудно предположить, во время какой из операций это случилось, справились ли медики за один раз или совершенствовали результат в течение нескольких этапов. Медицинские записи Лили хранились в Дрезденской муниципальной женской клинике. Во время Второй Мировой войны Дрезден подвергся бомбардировке. В результате весь архив клиники погиб.


ЖЕНЩИНА, НЕ ЗНАВШАЯ ДЕТСТВА

Когда Лили поправилась, вместе с Гердой они выехали в Дрезден. Лили легла в Дрезденскую муниципальную женскую клинику, где в течение нескольких месяцев ждала, когда появятся здоровые яичники для трансплантации. Первоначальная радость сменилась депрессией. Лили считала, что она убийца Эйнара. Она не отождествляла себя с ним, называя его покойным братом. Её тяготило и восприятие себя как человека без прошлого. У неё не было детства, не было родителей. Она родилась взрослой женщиной на операционном столе.

Вторую операцию делал сам Варнекрос. Он имплантировал Лили яичники умершей 26-летней женщины. Варнекрос утверждал, что нашёл в брюшной полости Лили фрагменты недоразвитых яичников. Прав был доктор или ошибся, из-за утраты медицинских документов установить невозможно.

В благодарность к месту, которое помогло ей обрести себя, Лили взяла фамилию Эльбе – в честь реки Эльбы, которая течёт через Дрезден.

Впоследствии она подверглась ещё двум хирургическим вмешательствам. Их цель осталась загадкой. Предполагают, что причиной послужило отторжение пересаженных яичников. Ведь в то время медицина не знала, как подавить иммунитет, чтобы инородные ткани прижились.

С помощью Варнекроса Лили получила от датского консульства новый паспорт. Теперь она носила имя Лили Ильсе Эльвенес (Lili Ilse Elvenes), но вошла в историю как Лили Эльбе (Lili Elbe).


ЗДРАВСТВУЙ, НОВАЯ Я!

И вот, став женщиной и внешне, и официально, Лили возвратилась в Копенгаген. В письмах она признавалась: «Я боюсь встретиться с людьми, которые знали Эйнара, которые любили его и которых любил он. Такое чувство, что я убила его. Я знаю, что это звучит, как бред сумасшедшего. Но я ощущаю это».

По закону, две женщины не могли состоять в браке. И король Дании удивительно быстро признал супружество Вегенеров недействительным. В 1931 году Герда вышла замуж за давнего знакомого – итальянского офицера, авиатора и дипломата Фернандо Порта, который был моложе её на десять лет. Порта получил назначение в Марокко, и супруге пришлось уехать с ним. А у Лили началась новая жизнь.

Оказавшись в Копенгагене, Лили встретилась с сестрой. Та удивлённо смотрела на странную даму, представшую перед ней, и не могла понять её мотивов. Сестра заявила: то, что произошло в Германии, было богохульством, преступлением против природы, игрой с судьбой. Отвергнутая Лили в отчаянии воскликнула, что у неё никогда не было родителей, братьев и сестёр, а родилась она не в Вайле, а в Дрездене. Правда, со временем семья смирилась, что Лили стала женщиной, но родня сбегалась посмотреть на неё, как на диковинку.

Жизнь продолжалась, и надо было позаботиться о средствах к существованию. Лили не считала картины Эйнара Вегенера своими работами и полагала, что не в праве творить в его стиле. Она стала зарабатывать уроками живописи для дочери Хартернов Рут. Но денег это приносило немного, и Лили, как наследница, решила продать картины покойного Эйнара.


ДЕВУШКА НА ВЫДАНЬЕ

Между тем по Копенгагену ходили сплетни. Лили решила убить двух зайцев одним ударом: развеять слухи и привлечь побольше покупателей к работам Эйнара. Она приняла предложение корреспондента «Politiken» Луизы Лассен поведать газете о своей судьбе. Лассен была знакомой Лили и хотела написать не «жареный» материал, а объективную статью. Текст получился доброжелательным. Для иллюстраций Лили предоставила свои фотографии и рисунки Герды. Лассен подчёркивала: её повествование – не пикантная история, а рассказ о человеческой драме.

Пресса подхватила необычную новость, и она, как воздух, распространилась по планете. Лили получила всемирную известность. Благодаря статье Лассен люди стали относиться к ней мягче.

Ежедневно публика стекалась в копенгагенскую галерею, где продавались картины Вегенера, в надежде увидеть Лили. Как-то к ней подошла одна старуха и шепнула: «Скажите мне, фрёкен, вам не кажется, что вон та дама с большими ногами и с галстуком, похожая на мужчину, – это и есть Лили Эльбе?» – «Скорее всего», – ответила Лили.

Незначительный аристократ, которого она знала много лет (его имя установить не удалось), предложил фрёкен Эльвенес руку и сердце. Но Лили не была к этому готова. Она считала, что прежде ей нужно стать женщиной всецело – то есть обрести способность родить ребёнка. И Лили отправилась в Дрезден на последнюю операцию – по пересадке матки.


ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

Спустя несколько недель датские родственники получили от Лили письмо, в котором было сказано: «Я знаю, что ко мне приближается смерть». В Дрезден срочно выехал брат Лили. Она умерла у него на руках.

В течение двух месяцев после операции организм Лили пытался принять чужой орган. Но матка не прижилась. Началась инфекция. И 13 сентября 1931 года наступил летальный исход.

Лили попросила, чтобы в документах в качестве причины смерти назвали болезнь почек. Ей не хотелось, чтобы у врачей возникли из-за неё проблемы. Ведь экспериментальные операции были её осознанным выбором.

Лили похоронили в Дрездене – в городе, который она считала своей родиной. Когда Герда узнала о её кончине, то была вне себя от горя. «Моя бедненькая Лили!» – восклицала она в письме.

...Биография неординарных людей всегда обрастает слухами. Поговаривали, будто бы Лили инсценировала свою гибель и спокойно где-то живёт, затерявшись среди обычных дам.


«ОТ МУЖЧИНЫ К ЖЕНЩИНЕ»

После смерти Лили Эрнст Хартерн решил сохранить для потомков её биографию. Он собрал её письма, дневники и другие рукописи и подготовил их к публикации. Редактор Хартерн скрыл своё настоящее имя под псевдонимом Нильс Хойер. Книга вышла под названием «От мужчины к женщине» («Fra mand til kvinde»). Это чуть ли не единственный источник, из которого мы знаем подробности жизни Лили Эльбе.

Многие имена и факты в книге были изменены – чтобы у описанных в ней реальных людей не возникли из-за этого какие-то неприятности. Например, Эйнар и Герда Вегенеры именуются в тексте Андреасом и Гретой Шпарре. Об операциях есть только краткие упоминания.

Книга вдохновила датского режиссёра Николая Порса (Nikolaj Pors) на создание документального фильма о Герде и Эйнаре «Мой муж Лили». Американский писатель Дэвид Эберсхоф (David Ebershoff) использовал автобиографию как основной источник романа «Девушка-датчанка». Правда, факты в романе трактуются очень вольно. Герду, например, Эберсхоф сделал американкой датского происхождения. Видимо, в США публика неспособна воспринимать художественные произведения, в которых не действуют соотечественники... Интернет-источники утверждают, что в 2014 году должен выйти фильм по роману. Правда, имена актрис, которые сыграют главные роли – Герду и Лили-Эйнара, называются разные. И на какой стадии сейчас находится проект, неизвестно.


ЖЕНА, ВРАЧИ И ПОСЛЕДОВАТЕЛИ

Как сложились судьбы остальных участников этой истории?

В начале 1933 года Германию возглавила партия нацистов. В мае берлинский Институт сексологии был разрушен, а труды его работников – сожжены на площади. Магнусу Хиршфельду, как еврею, пришлось эмигрировать из страны. Он умер в Ницце в 1935 году.

В 1936 году Герда развелась с Фернандо и спустя два года вернулась в Данию. Она до самой смерти не могла забыть о Лили. Герда давно бросила живопись и в последние годы пристрастилась к алкоголю. В 1940 году она скончалась в съёмной однокомнатной квартирке.

Курт Варнекрос продолжал медицинскую практику. Во время войны он лечил дочерей и жён нацистских главарей, но параллельно оказывал помощь еврейкам. Варнекрос руководил клиникой и после войны. Умер он в 1949 году в Париже, куда отправился погостить.

Первая успешная операция по смене пола состоялась в 1952 году: 26-летний американец датского происхождения Джордж Йоргенсен превратился в женщину по имени Кристин. Миновавшие со времени смерти Лили Эльбе годы показали: трансплантация внутренних органов – довольно рискованное дело. Транссексуалы стали получать половые гормоны из внешних источников – лекарственных препаратов. Кристин Йоргенсен прожила относительно долго. Она скончалась от рака лёгких в неполные 63 года.


НАС БЫЛО ДВОЕ – БРАТ И Я...

Сейчас предполагают, что транссексуальность Эйнара Вегенера связана, скорее всего, с его интерсексуальностью. Это очень хорошо объясняет необычно женственную внешность нашего героя. Обычно считается, что у Эйнара был синдром Клайнфельтера (кариотип 47XXY) или синдром Кальмана (патологическое нарушение синтеза андрогенов). Установить это уже невозможно – данные аномалии были открыты после войны, через несколько лет после смерти Лили Эльбе.

Однако австралийские исследователи выдвинули версию, что это случай очень редкого природного явления – истинного гермафродитизма, вызванного химеризмом. Как уже упоминалось, у Лили были собственные недоразвитые женские органы. Возможно, изначально в семействе Вегенеров должны были родиться близнецы – мальчик и девочка. Но на самой ранней стадии развития клетки двух зародышей объединились и стали развиваться как один эмбрион. Эмбрион из генетически разнородных частей – мужской и женской. Тогда получается, что Эйнар и Лили – и вправду два совершенно разных человека!


Автор: Trix (по материалам зарубежных интернет-источников)





Картина Эйнара Вегенера "Udsigt mod Vejle fra Firkløverbænken på Munkebjerg"
Изображение



Автопортрет Герды Вегенер вместе с Лили Эльбе
Изображение



Журнальная иллюстрация, для которой позировала Лили Эльбе
Изображение



Герда Вегенер
Изображение



Магнус Хиршфельд
Изображение



Эйнар Вегенер (1929)
Изображение



Лили Эльбе в дрезденской клинике (1930)
Изображение



Лили Эльбе на копенгагенской улице (1931)
Изображение


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
Cпасибо сказано За это сообщение пользователю Trix "Спасибо" сказали:
ANGEL, anomiya, Deliya
 Заголовок сообщения: Re: Лили Эльбе
СообщениеДобавлено: 08 янв 2014, 16:22 
Администратор
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 окт 2013, 18:05
Сообщения: 3180

Cпасибо сказано: 701
Спасибо получено:
1077 раз в 847 сообщениях
Дэвид Эберсхоф

ДЕВУШКА-ДАТЧАНКА

(Отрывки из романа)


ОТ АВТОРА

На эту книгу меня вдохновил случай Эйнара Вегенера и его жены. Я написал роман с намерением исследовать интимную атмосферу, которая отличала их необычный брачный союз, а воплотить эту атмосферу в жизнь можно было только путём догадок, домыслов и полёта воображения. В основу этих страниц легли некоторые факты действительного перевоплощения Эйнара, но сама история, как она здесь изложена, – со всеми подробностями о месте действия, времени, языке и личной жизни – продукт моего воображения.

В начале 1931 года, когда появилась информация о том, что некий мужчина изменил пол, газеты всего мира опубликовали сообщения о поразительной жизни Эйнара Вегенера. (Интересно отметить, что сама Лили Эльбе неофициально посодействовала тому, чтобы эта история просочилась в прессу, и написала о себе под псевдонимом несколько историй, включая собственный некролог.) В работе над книгой оказались полезными многие из данных статей, особенно напечатанные в «Politiken»
[1] и других датских газетах. Другим незаменимым источником стали дневники и переписка Лили Эльбе, которые отредактировал и опубликовал под заглавием «От мужчины к женщине» Нильс Хойер. Эти дневниковые записи и письма предоставили ценные подробности перерождения Эйнара, особенно касательно первого визита Лили в мастерскую Вегенеров, проблем Эйнара со здоровьем, включая таинственное кровотечение, и его пребывания в Дрезденской муниципальной женской клинике. Соответствующим отрывкам в моей книге, описывающим эти случаи, я обязан собранным Хойером подлинным словам Лили Эльбе.

Тем не менее, я изменил так много деталей в истории Эйнара Вегенера, что персонажи на этих страницах – всецело художественные. Читатель не должен искать в романе подробностей из биографии Эйнара Вегенера, и ни один персонаж книги не имеет никакого отношения к какому-либо реальному лицу, живущему или умершему.



КОПЕНГАГЕН, 1925 ГОД

1.

Его жена осознала это первой.

– Окажешь мне маленькую любезность? – окликнула она его из спальни в тот, первый, день. – Поможешь мне чуть-чуть кое в чём?

– Конечно, – уставившись в холст, ответил Эйнар. – Всё что угодно!

День был холодным, с Балтики дул ветер. Они находились у себя в квартире во Вдовьем доме. Эйнар, невысокий, в возрасте слегка за тридцать, писал по памяти зимний вид пролива Каттегат. Чёрная вода с белыми барашками была безжалостна – она превратилась в могилу для сотен рыбаков, возвращавшихся в Копенгаген со своей солёной добычей. Этажом ниже жил моряк – мужчина с пулеобразной головой, который постоянно проклинал свою жену. Когда Эйнар прописывал серый изгиб каждой из волн, он представлял, как этот моряк тонет, его рука безнадёжно возвышается над водой, а посаженный картофельной водкой голос всё ещё обзывает жену портовой шлюхой. И Эйнар знал, насколько тёмного цвета он должен был добиться, смешивая краски, – настолько серого, чтобы поглотить подобного человека, чтобы закутать, словно грязью, его угасающее рычание.

– Я отлучусь на минуту, – сказала Грета, женщина с красивым широковатым лицом. Она была моложе мужа. – А потом приступим.

Как художник Эйнар отличался от жены. Он рисовал земли и моря – маленькие прямоугольнички, залитые лучами июньского света или тускло освещённые январским солнцем. Грета писала портреты, часто в натуральную величину, на которых известные в узких кругах люди были изображены с розовыми губами и сияющими прядями волос. Герр И. Глюкштадт, финансист, следящий за доставкой грузов в Копенгагенский порт. Кристиан Дальгор, королевский меховщик. Ивар Кнудсен, пайщик кораблестроительной фирмы «Бурмастер и Вайн». Сегодня должна была позировать Анна Фонсмарк, меццо-сопрано из Королевского театра Дании. Директора-распорядители и промышленные титаны заказывали Грете портреты, чтобы повесить их в кабинете над картотекой или в коридоре, по которому курьеры катали тележки.

Грета появилась в дверном проёме.

– Найдёшь время чуть-чуть прерваться, чтобы меня выручить? – спросила она, отбросив волосы назад. – Я не просила бы, если бы это не было так важно. Просто Анна опять не смогла прийти. Значит, ты не против примерить её чулки? И её туфли.

За спиной Греты сияло апрельское солнце, просвечивая сквозь шёлк, безвольно висящий на её руке. В окне Эйнар видел Круглую башню [2], похожую на огромный кирпичный дымоход, а над ней – немецкий самолёт, медленно совершавший своё ежедневное возвращение в Берлин.

– Грета, что это значит? – удивился Эйнар. Масляная капля краски упала с его кисти на ботинок. Эдвард Четвёртый залаял, его белая голова завертелась от Эйнара к Грете и обратно.

– Анна опять не смогла прийти, – произнесла Грета. – У неё внеочередная репетиция «Кармен». А мне нужны ноги, чтобы закончить её портрет, иначе я так никогда его и не напишу. И тогда я подумала, что подойдут твои.

Грета двинулась к нему, держа в другой руке туфли горчичного цвета с оловянными пряжками. На ней был рабочий халат на пуговицах, с накладными карманами, где Грета прятала вещи, которые не хотела показывать Эйнару.

– Но я не могу обуть Аннины туфли, – возразил Эйнар. Глядя на них, Эйнар представил, что эти туфли вполне могли бы прийтись по размеру его ногам – маленьким, с высоким подъёмом и пухловатыми пятками. На его изящных пальцах кое-где пробивались единичные тонкие чёрные волоски. Он представил, как сморщенный комочек чулка гладко расправляется на его белой лодыжке... На полноватой икре... Щелчок крючка на подвязке... Эйнару пришлось закрыть глаза.

Туфли были похожи на те, что они видели на прошлой неделе в витрине универмага Фоннесбека [3] на манекене в тёмно-синем платье. Супруги любовались витриной, украшенной гирляндой жонкилий, и тут Грета сказала: «Правда, миленькие?» Эйнар не отреагировал. Его широко распахнутые глаза отражались в толстом стекле. Тогда Грета утянула его от Фоннесбековской витрины. Она тащила его вдоль улицы, мимо лавки с курительными трубками, и спрашивала: «Эйнар, с тобой всё в порядке?»

Передняя комната квартиры служила супругам мастерской. Её потолок был полосатым от тонких балок и сводчатым, как перевёрнутая лодка. Слуховое окно повело от морского тумана, а пол незаметно наклонился к западу. После полудня, когда лучи солнца били прямо по Вдовьему дому, из его стен просачивался слабый запах селёдки. Зимой световые люки протекали, и на стене пузырилась холодная изморось. Эйнар и Грета ставили свои мольберты под парными световыми люками, возле коробок с масляными красками, заказанными у герра Салатова из Мюнхена, и подставками для пустых холстов. Когда Эйнар и Грета не работали, они укрывали всё это зелёным брезентом, который моряк снизу бросил на лестничной площадке.

– Почему ты хочешь, чтобы я надел её туфли? – спросил Эйнар. Он сидел в плетёном кресле, которое раньше стояло в сарае на ферме бабушки Эйнара. Эдвард Четвёртый запрыгнул к хозяину на колени – пёсик дрожал от воплей моряка снизу.

– Для моего портрета Анны, – ответила Грета.

И добавила:

– Я бы ради тебя это сделала.

На щеке у неё был неглубокий шрам от ветрянки. Грета легко провела по нему пальцем. Эйнар знал, что она так делает, когда встревожена.

Грета опустилась на колени, чтобы расшнуровать Эйнару ботинки. Её волосы были длинными и жёлтыми, по цвету более типичными для датчан, чем волосы её мужа. Она заталкивала их за уши всякий раз, когда хотела приступить к какому-то делу. Пока она развязывала узлы на шнурках Эйнара, волосы скользили ей по лицу. От неё пахло апельсиновым маслом, которое её мать раз в год высылала морем в коричневых бутылках с ярлыком «Чистый пасаденский экстракт» [4]. Мать думала, что Грета стряпает на этом масле сдобу, но вместо этого Грета мазала им за ушами.

Грета начала мыть ступни Эйнара в тазу. Она делала это нежно, но энергично, быстро протягивая губку между его пальцами. Эйнар повыше закатал брюки. Ему вдруг подумалось, что его икры хорошей формы. Он мягко поставил ногу на носок, и Эдвард Четвёртый кинулся слизывать воду с мизинца, на котором от рождения не было ногтя.

– Мы ведь сохраним это в секрете, Грета? – прошептал Эйнар. – Ты ведь никому не скажешь, да?

Он был одновременно напуган и взволнован, и сердце заколотилось у него где-то в горле.

– Кому бы я сказала?

– Анне.

– Анне об этом знать необязательно, – ответила Грета.

Всё-таки Анна – оперная певица, подумал Эйнар. Она привыкла к мужчинам, переодетым в женскую одежду. И к женщинам в мужскую – актрисам-травести. Это старейший в мире трюк. На оперной сцене это не значит совсем ничего – ничего кроме путаницы. Путаницы, которая всегда устраняется в заключительном акте.

– Никому ни о чём не нужно знать, – сказала Грета, и Эйнар, который ощущал себя словно в белом свете огней рампы, стал успокаиваться и натягивать чулок на икру.

– Ты надел его задом наперёд, – сказал Грета, поправляя шов. – Натягивай осторожнее.

Второй чулок порвался.

– У тебя есть ещё? – спросил Эйнар.

Лицо Греты застыло, как будто она вот-вот что-то осознала. Потом она шагнула к выдвижному ящику гардероба из морёного ясеня. Верхнее отделение гардероба выглядело как шкафчик с овальным зеркалом на дверце. Внизу располагались три выдвижных ящика с латунными ручками-кольцами. Верхний Грета запирала маленьким ключиком.

– Эти прочнее, – сказала Грета, протягивая Эйнару вторую пару.

Аккуратно сложенные квадратом, чулки казались Эйнару кусочком плоти – кусочком Гретиной кожи, загоревшей во время летнего отдыха в Ментоне [5].

– Пожалуйста, будь бережнее, – сказала она. – Завтра я собираюсь их надеть.

Просвет между Гретиными волосами открывал полоску серебристо-белой ткани, и Эйнар начал размышлять, о чём думает Грета, когда облачена в эту ткань. Судя по скошенному взгляду и поджатым губам, она на чём-то сосредоточилась. Эйнар чувствовал себя не в праве задавать вопросы. Ему казалось, будто он связан, а вокруг рта обмотана старая тряпка, испачканная краской. И ему оставалось лишь с тенью негодования на лице безмолвно размышлять о жене. Его лицо было бледным и гладким, словно шкурка белого персика. «Ну разве ты не хорошенький?» – сказала ему Грета несколько лет назад, когда они впервые остались наедине.

Грета, должно быть, заметила его неловкость, потому что протянула руки, ухватила Эйнара за щёки и сказала:

– Это ничего не значит!

А затем:

– Когда ты прекратишь переживать о том, что подумают другие?

Эйнар любил, когда Грета делала подобные заявления – как она при этом хлопала в ладоши и провозглашала своё мнение, словно проповедуя перед всем остальным миром. Он думал, что это самая американская из её привычек – эта и ещё её пристрастие к серебряным украшениям.

– Хорошо, что у тебя на ногах мало волос, – сказал Грета, как будто заметила это впервые. Она смешивала масляные краски в маленьких чашках из кнабструпской керамики [6]. Грета уже закончила верхнюю половину Анниного тела, которое годы употребления маслянистой лососины погребли под замечательным слоем жира. Эйнара поразило, как Грета изобразила руки Анны, державшие букет из цветов лилейника. Она заботливо выписала пальцы, морщинки на костяшках, чистые матовые ногти. Лилии прелестного лунно-белого цвета были покрыты крапинками ржавой пыльцы. Талант Греты проявлялся неровно, но Эйнар никогда ей этого не говорил. Наоборот, он хвалил её как только мог, быть может, даже чересчур. Однако он помогал ей, где это только было возможно, и, бывало, пытался учить её техническим приёмам, которые, по его мнению, она не знала – в особенности как передавать освещение и расстояние. Как только Грете удавалось сделать всё правильно, Эйнар не сомневался, что она станет хорошим художником. Облако на улице отодвинулось в сторону, и на полупортрет Анны упал солнечный свет.

В качестве помоста для натурщика Грете служил лакированный сундук, купленный у кантонской [7] прачки, которая, бывало, через день собирала бельё, оповещая о своём приходе не кличем на улице, а звуком золотых тарелок, прикреплённых к пальцам.

Стоя на сундуке, Эйнар ощутил головокружение и жар. Он опустил взгляд на свои голени, шёлково-гладкие, за исключением единичных волосков, проклюнувшихся сквозь ткань, как твёрдые ворсинки бобов. Жёлтые туфли выглядели слишком изысканной опорой. Его стопы действительно заболели, как если бы он растянул долго не использовавшуюся мышцу. Что-то пронеслось у Эйнара в голове и заставило его подумать о лисе, преследующей полевую мышь: острый рыжий нос лисы рыл в поисках мыши кочки на бобовом поле.

– Стой спокойно, – сказала Грета.

Эйнар смотрел в окно и видел желобки на куполе Королевского театра, для оперной труппы которого он иногда рисовал декорации. В это время внутри Анна репетировала «Кармен». Её мягкие руки демонстративно вздымались перед холстом, на котором он изобразил севильскую арену для боя быков. Иногда, когда Эйнар работал в театре, голос Анны разносился по залу, как по медному жёлобу. Звук бросал Эйнара в дрожь, его кисть капала на декорации, и он тёр кулаками глаза. Голос Анны был некрасивым – неотёсанным и заунывным, немного изношенным, почему-то напоминвшим одновременно и мужской, и женский. Ещё он резонировал больше, чем голоса обычных датчан, которые часто бывают высокие, чистые и слишком приятные, чтобы вызывать дрожь. В Аннином голосе звучал южный зной, кидавший Эйнара в жар – как если бы её горло было красным от углей. Когда он смотрел, как Анна в тунике из белой овечьей шерсти, открывая квадратом рот, репетирует с дирижёром Дювиком, Эйнару хотелось слезть с лестницы за кулисами и убежать в крыло театра. Во время пения Анна наклонялась вперёд. Она всегда говорила, что тяжесть музыки тянет её подбородок к оркестровой яме. «Я думаю о тонкой серебряной цепочке, соединённой с концом дирижёрской палочки и прикреплённой вот здесь, – рассуждала она, указывая на родинку, которая комочком сидела на её подбородке. – Без этой цепочки я практически не знала бы, что делать. Без неё я бы не была собой».

Когда Грета рисовала, она убирала волосы назад с помощью черепахового гребня. Из-за него её лицо казалось крупнее, словно бы Эйнар смотрел на неё сквозь сосуд с водой. Грета была, возможно, самой высокой женщиной из тех, кого он когда-либо знал. Благодаря своему росту она могла, идя по улице, смотреть поверх половинчатых занавесок на жителей первых этажей. Рядом с Гретой Эйнар чувствовал себя чуть ли не её сынишкой, глядя на неё снизу вверх и дотягиваясь до её свешивающейся руки. Халат с накладными карманами был сшит по индивидуальному заказу. Белошвейка, измеряя Грете грудную клетку и руки жёлтой лентой, изумлялась, что такая крупная здоровая женщина – не датчанка.

Грета работала с обожаемой Эйнаром чуткой сосредоточенностью. Она была способна лёгкими мазками изображать блеск в левом глазу и, услышав звонок в дверь, тут же принять посылку с молоком, а затем без труда вернуться к слегка матовому блику в правом. Рисуя, она напевала, как она их называла, костровые песни. Она повествовала человеку, портрет которого писала, о своём детстве в Калифорнии, где в апельсиновых рощах её отца гнездились павлины. Она рассказывала своим натурщикам (Эйнар нечаянно услышал это, стоя наверху тёмной лестницы у дверей квартиры, когда однажды вернулся домой) о всё более долгих промежутках между моментами интимной близости. «Он принимает это слишком близко к сердцу. Но я не виню его», – говорила она, и Эйнар представлял, как она заталкивает волосы за уши.

– Они сползают, – сказала Грета, указывая кистью на его чулки. – Подтяни!

– Без этого никак?

Моряк снизу захлопнул дверь, и стало тихо, если не считать хихиканья его жены.

– Ах, Эйнар! – воскликнула Грета. – Ты можешь наконец расслабиться?

Улыбка постепенно исчезла с её лица. Эдвард Четвёртый просеменил в комнату и начал подкапывать стопку постельного белья. Затем раздался звук, похожий на вздох младенца. Эдвард Четвёртый был старым псом с ютландской фермы. Он родился на торфяном болоте. Его мать и остальной выводок утонули в сырой трясине.

Квартира находилась в мансарде здания, которое в прошлом веке правительство построило для вдов рыбаков. Окна смотрели на север, юг и запад и, в отличие от многих других домов в Копенгагене, могли предоставить Эйнару и Грете достаточно места и света для занятий живописью. Супруги едва было не переехали в Кристианову гавань [8], на другую сторону Внутренней гавани [9], где неподалёку от производителей и импортёров цементных смесей селились художники с проститутками и пьяницы-игроки. Грета сказала, что она может жить где угодно и не находит эту обстановку слишком жалкой, но Эйнар, который первые пятнадцать лет своей жизни спал под тростниковой крышей, воспрепятствовал этому решению и нашёл жильё во Вдовьем доме.

Дом с фасадом, выкрашенным в красный цвет, отстоял на один квартал от Новой гавани [10]. Слуховые окна торчали из крутой черепичной крыши, чёрной ото мха, а световые люки были прорублены высоко на скате. Другие здания на улице были выбелены, а их восьмипанельные двери – выкрашены в буро-водорослевый цвет. Напротив жил доктор по фамилии Мёллер, принимавший срочные вызовы от женщин, у которых среди ночи начинались роды. На улице, что заканчивалась тупиком во Внутренней гавани, шуршали немногочисленные автомобили, и в тишине можно было услышать эхо от испуганного девичьего крика.

– Мне нужно вернуться к собственной работе, – наконец вымолвил Эйнар, устав стоять в туфлях, оловянные пряжки которых глубоко врезались в кожу.

– Это значит, что ты не хочешь примерить её платье?

Когда она произнесла слово «платье», в животе у Эйнара стало жарко, а следом в груди сгустком начал разрастаться стыд.

– Нет, я так не думаю, – ответил Эйнар.

– Даже на несколько минут? – спросила она. – Мне нужно нарисовать кайму у её колен.

Грета сидела рядом с ним в плетёном кресле, поглаживая Эйнара через шёлк. Её рука гипнотизировала, прикосновения приказывали ему закрыть глаза. Он был не в состоянии слышать что-либо, кроме грубого скрипа её ногтя по шёлку.

Грета остановилась.

– Прости, – сказала она. – Мне не следовало об этом просить.

Тут Эйнар увидел, что дверца гардероба из морёного ясеня открыта, а внутри висит платье Анны. Оно было белое, с бусинками вдоль каймы подола и манжетов. Из приоткрытого окна сквозило, и платье слегка колыхалось на вешалке. Что-то такое было в этом платье – в тусклом мерцании его шёлка, в кружевном нагруднике на лифе, в раскрытых, будто ротики, застёжках-крючках на манжетах, – что-то, из-за чего Эйнару захотелось дотронуться до него.

– Тебе нравится? – спросила Грета.

Он собирался сказать «нет», но это было бы ложью. Ему нравилось это платье, и казалось, он чувствует, как плоть под его кожей меняет форму…

– Тогда всего лишь натяни его на несколько минут, – Грета принесла платье и прижала его к груди Эйнара.

– Грета, что если я…

– Всего лишь сними рубашку.

И он послушался.

– Всего лишь закрой глаза.

И он послушался.

Даже с закрытыми глазами, стоя без рубашки напротив жены, он чувствовал себя неловко. Словно она поймала его за чем-то, что он обещал не делать, – не за супружеской изменой, а скорее, за вредной привычкой, от которой он дал слово избавиться. Вроде питья аквавита [11] в барах Кристиановой гавани, или поедания фрикаделек в постели, или перетасовки как-то купленной им колоды карт с девчатами.

– И брюки, – попросила Грета. Она протянула руку и учтиво наклонила голову. Окно спальни было открыто, и от свежего ветра с запахом рыбы его кожа покрылась мурашками.

Эйнар быстро натянул платье через голову, расправив подол. У него вспотели подмышки и поясница. Жара вызвала у него желание закрыть глаза и вернуться в те дни раннего детства, когда то, что находилось у него между ног, являлось маленьким и бесполезным, как белая редиска.

Грета вымолвила единственное слово: «Хорошо». Затем она занесла кисть над холстом. Её голубые глаза сузились, словно она разглядывала что-то на кончике носа.

Странное водянистое чувство наполнило Эйнара, когда он стоял на лакированном сундуке. На Эйнара падал солнечный свет. В воздухе пахло селёдкой. Платье сидело на Эйнаре свободно, если не считать рукавов. Эйнару было тепло, будто он окунулся в летнее море. Лиса преследовала мышь, и в голове звучал отдалённый голос – нежный вскрик напуганной маленькой девочки.

Эйнару стало трудно смотреть на Гретины быстрые, похожие на рыбьи, движения, когда её рука металась по холсту, а затем отрывалась от него. Её серебряные браслеты и кольца вертелись, как косяк голавлей [12]. Ему стало трудно думать об Анне, поющей в Королевском театре, о её подбородке, наклоняющемся к дирижёрской палочке. Эйнар сосредоточился только на шёлке, облекающем его кожу, словно бинт. Да, вот что он чувствовал в тот первый раз: шёлк был так прекрасен и воздушен, что воспринимался, как марля – пропитанная снадобьем марля, нежно врачующая кожу. Даже смущение из-за того, что он стоял в таком виде перед женой, утратило значение, ведь она, с незнакомой напряжённостью на лице, была поглощена рисованием. Эйнар начал погружаться в туманный мир грёз, где платье Анны могло принадлежать кому угодно, даже ему.

И как раз когда его веки стали наливаться тяжестью, а мастерская – погружаться в сумрак, когда он вздохнул и опустил плечи, а Эдвард Четвёртый начал похрапывать в спальне – как раз в этот миг медный голос Анны воскликнул:

– Поглядите-ка на Эйнара!

Он открыл глаза. Грета и Анна показывали на него пальцем, их лица были оживлены, губы приоткрылись. Напротив залаял Эдвард Четвёртый. И Эйнар Вегенер не мог пошевелиться.

Грета взяла у Анны букет лилейников, подарок от поклонника, и всучила его в руки Эйнару. Задрав голову, как маленький трубач, Эдвард Четвёртый забегал вокруг Эйнара кругами. Две женщины смеялись, а глаза Эйнара начали наполняться слезами. Ему было больно и от их хохота, и от запаха белых лилий, ржавые пестики которых пачкали пыльцой подол платья на блестящем выступе паха, чулки и его влажные ладони.

– Ты шлюха, – душевно произнёс моряк снизу. – Ты чертовски красивая шлюха.

Затишье этажом ниже повлекло за собой поцелуй – знак прощения. За этим последовал громкий хохот Греты и Анны, и только было Эйнар посмел взмолиться, чтобы они покинули мастерскую и дали ему спокойно переодеться, Грета сказала непривычным мягким и заботливым голосом:

– Почему бы нам не назвать тебя Лили?


2.

Теперь, более чем десять лет спустя [13], сырой весной 1925 года, Грете казалось, будто она хранит какую-то тайну о своём муже. Первые несколько недель после сеанса с платьем Анны Грета и Эйнар ничего не говорили об этом событии. Они сосредоточились над своими мольбертами, стараясь держать их подальше друг от друга. Портрет Анны был завершён, и Грета искала другой заказ. Пару раз за ужином или когда они оба читали перед сном, что-то заставляло Грету думать о том платье, и она чуть было не называла мужа Лили. Но ухитрялась себя остановить. Только однажды, ответив на его вопрос словами: «Что ты сказала, Лили?» – она немедленно извинилась. Оба засмеялись, и она поцеловала его в лоб. Больше она об этом не думала, как если бы Лили являлась не больше чем персонажем в пьесе, которую они смотрели в Народном театре.

Однажды вечером Грета читала в «Politiken» о социал-либералах. Свет лампы снопом падал на её кресло. Эйнар придвинулся к жене и уселся у её ног, пристроив голову к ней на колени. Так что, пока Грета читала газету, на её чулках покоилась тёплая тяжесть. Она погладила мужа по волосам. Её рука поднималась каждую минуту, отвлекаясь только на перелистывание страницы. Покончив со статьёй, Грета свернула газету, чтобы удобно было разгадывать кроссворд, и вытащила карандаш из накладного кармана халата.

– Я думал про неё, – сказал Эйнар.

– Про кого?

– Про крошку Лили.

– Тогда почему бы нам не увидеть её снова? – произнесла Грета, едва подняв лицо от кроссворда. Её палец, запачканный газетной бумагой, коснулся шрама от ветрянки.

Грета могла говорить о чём-то, не имея в виду ничего серьёзного – из духа противоречия, из бурлящего внутри стремления к крайностям. На протяжении их брака она высказывала столь же абсурдные предложения: «Почему бы нам не вернуться в Пасадену собирать апельсины?», «Почему бы нам не открыть в нашей квартире небольшую клинику для проституток с Истедгаде [14]?», «Почему бы нам не переехать в какое-нибудь местечко типа Невады, где никто нас не знает?» Если сравнивать их брак с огромной пещерой, то это заявление было столь же безопасно, как спящая летучая мышь. По крайней мере, так думала об этом Грета. Что думал Эйнар, она сказать не могла.

Однажды она пыталась изобразить спящую летучую мышь – чёрные кожистые перепонки, облекающие тело грызуна, – но не сумела. Её недоставало технических навыков, чтобы передать просвечивающие серые натянутые крылья и пальцы – четыре вытянутых и один маленький и когтистый. Она никогда не училась рисовать животных. В течение нескольких лет Эйнар, который иногда изображал какую-нибудь свинью, или воробья, или даже Эдварда Четвёртого на своих пейзажах, обещал научить её. Но когда бы они ни усаживались за урок, всё время что-нибудь случалось: прибывала по трансатлантическому кабелю телеграмма из Калифорнии, или на улице бренчала тарелками прачка, или звонил по телефону один из постоянных покупателей Эйнара (последние обычно были седовласы, титулованы и жили за узкими зелёными ставнями, постоянно запертыми на крючочек).

Спустя несколько дней Грета вернулась во Вдовий дом после встречи с владельцем картинной галереи, который в итоге отверг её работы. Делец, красивый мужчина с веснушками на горле, похожими на пятнышки шоколада, не прогнал Грету, но по тому, как он постукивал пальцами по подбородку, Грета поняла, что он не впечатлён.

– Одни портреты? – спросил он.

Этот человек, как и все в Копенгагене, знал, что она жена Эйнара Вегенера. Грета догадалась, что делец ожидал от неё изящных пейзажей.

– Не думаете ли вы, что ваши картины, возможно, слишком… – он напрягся, подбирая подходящее слово, – восторженные?

Грета едва не вскипела. Под платьем с лацканами, как у смокинга, она ощутила жар. Слишком восторженные? Как это что-то может быть слишком восторженным? Она вырвала свои работы из рук дельца и повернулась на каблуках. Поднимаясь по лестнице Вдовьего дома, она до сих пор чувствовала на лице тепло и сырость.

Открыв дверь, она обнаружила, что в плетёном кресле сидит какая-то девушка. Сперва Грета не могла понять, кто же это. Девушка сидела лицом к окну, с книгой в руке и с Эдвардом Четвёртым на коленях. Она была одета в голубое платье со съёмным белым воротником. Верхний позвонок пересекала одна из Гретиных золотых цепочек. От девушки – знала ли её Грета? – пахло мятой и молоком.

Моряк снизу орал на жену, и каждый раз, когда слово «шлюха» проникало сквозь половицы, шея девушки краснела, а затем бледнела. «Luder» [15], – вопил мужчина снова и снова, и горло девушки снова и снова вспыхивало.

– Лили? – наконец вымолвила Грета.

– Замечательная книга, – Лили подняла «Историю Калифорнии», которую отец Греты прислал через океан в ящике с банками засахаренных лимонов, запасом «Чистого пасаденского экстракта» и джутовым мешком эвкалиптовых цветков-колокольчиков, из отвара которых Грета делала паровые ванночки для лица.

– Не хочу тебя беспокоить, – произнесла Грета.

Лили издала сиплый звук. Эдвард Четвёртый лениво рыкнул, навострив уши. Дверь квартиры всё ещё оставалась открытой, а Грета не сняла пальто. Лили вернулась к своей книге, а Грета смотрела на бледную шею Лили, вырастающую из лепестков воротничка. Грета не могла с уверенностью сказать, каких действий ожидает от неё муж. Она сказала себе, что если это важно для Эйнара, ей следует повести себя так, как он хочет (нехарактерный для Греты порыв). Она стояла у входной двери, держа дверную ручку заведённой за спину рукой, а Лили в это время сидела в кресле на фоне залитого солнцем окна. Она не обращала внимания на Грету, надеявшуюся, что Лили встанет и возьмёт её руки в свои. Но этого не случилось, и тогда Грета поняла, что ей следует оставить Лили в одиночестве. Грета заперла дверь и направилась по тёмным ступенькам на улицу, где встретила кантонскую прачку и отослала её прочь.

Позже, когда Грета вернулась во Вдовий дом, Эйнар занимался рисованием. Он был одет в клетчатые твидовые брюки и жилетку, а рукава рубашки закатал до локтей. Его голова казалась маленькой по сравнению с огромным узлом галстука. На круглом лице розовели щёки, а небольшие пухлые губы посасывали кончик ореховой кисточки.

– Работа продвигается! – радостно воскликнул он. – Я наконец правильно подобрал краски для снега на пустоши. Взглянешь?

Эйнар рисовал такие маленькие картинки, что холсты можно было без труда удержать в ладонях. Нынешнее обстоятельное полотно было тёмным: болото в зимних сумерках, тонкая линия грязного снега – единственная граница между вязким грунтом и небом.

– Это болото в Блотене [16]? – спросила Грета. В последнее время её утомили пейзажи Эйнара. Она никогда не понимала, как он может изображать одно и то же снова и снова. Он мог закончить очередную пустошь вечером и начать наутро следующую.

На столе лежала буханка ржаного хлеба – Эйнар сходил за покупками. Это было на него не похоже. Рядом стояли бочонок креветок во льду и блюдо измельчённой говядины. И миска перламутрового маринованного лука, напомнившего Грете бусины, которые они с Карлайлом [17] нанизывали на нитку, когда были маленькими, а он слишком хромал, чтобы играть на улице.

– Здесь была Лили?

Она чувствовала необходимость об этом упомянуть, потому что знала: Эйнар предпочтёт оставить всё невысказанным.

– Час. Может, меньше. Чувствуешь её запах? Её духи?

Он полоскал в банке свои кисти. Вода была бледной, как разбавленное молоко, которое Грете приходилось покупать, когда она впервые вернулась в Данию после войны.

Грета не знала, что сказать; не знала, что хочет ей сказать муж.

– Она вернётся?

– Только если ты захочешь, – вымолвил Эйнар, отвернувшись.

Его плечи были не шире, чем у мальчика. Он был таким хрупким, что Грете иногда казалось: она могла бы дважды обернуть вокруг него руки. Она смотрела на его правое плечо, которое дрожало, пока он промывал кисти, и что-то внутри приказывало ей встать позади него, ухватить за руки и шёпотом велеть успокоиться. Она хотела последовать его желаниям. Но в то же время испытывала безудержное побуждение заключить его в объятья и рассказать, как поступить с Лили.

И вот, в мансарде, в квартире, окна которой затапливали сумерки, Грета крепко обнимает Эйнара, стиснув его бока. И наконец произносит то, что пришло ей в голову:

– Это зависит от Лили. Мне всё равно, что она захочет сделать.


***

В июне город устраивал в ратуше бал для художников. Грета неделю таскала приглашение в кармане, гадая, как поступить. На днях Эйнар заявил, что не хочет идти ни на какие балы. Но у Греты была другая мысль: она заметила в глазах Эйнара желание, которое он не был готов признать.

Однажды вечером в театре она нежно спросила:

– Не хотел бы ты пойти на бал... как Лили?

Она спросила, поскольку догадывалась: Эйнар хочет именно этого. Он никогда бы не признался в таком желании – он редко в чём признавался. Разве только если она его к этому побуждала. Тогда он изливал свои истинные чувства, а она терпеливо слушала, подперев подбородок кулаком.

Они сидели на галёрке в Королевском театре. Красный бархат на подлокотниках протёрся до залысин, а на авансцене было начертано легендарное «Не только для развлечения» [18]. Чёрные дубовые полы днём натёрли воском, и в воздухе витал сладковатый лекарственный дух, напомнивший Грете запах в их квартире, после того как Эйнар там убрался и вымыл шваброй пол.

Руки Эйнара дрожали, шея порозовела. Грета и Эйнар находились почти так же высоко, как электрическая люстра с огромными шарами из дымчатого стекла. Её свет разоблачал пушок на щеках и под ушами Эйнара – там, где у большинства мужчин имеются баки. Борода у него росла такая незаметная, что он брился лишь раз в неделю. Волосков над верхней губой было столь мало, что Грета при желании смогла бы их пересчитать. На щеках пылал нежно-персиковый румянец, которому Грета порой в глубине души завидовала.

Оркестр настраивался, готовясь к долгому погружению в «Тристана и Изольду». Пара по соседству с Эйнаром и Гретой сосредоточенно переобувалась.

– Я думал, мы скажем, что не собираемся в этом году на бал, – наконец вымолвил Эйнар.

– Нам и не придётся идти. Я тут просто подумала...

Огни потускнели, и дирижёр направился в оркестровую яму. В течение последующих пяти часов Эйнар застыл на месте, сжав колени и стиснув в кулаке программу. Грета знала: он думает о Лили – как о младшей сестре, которая долго отсутствовала, но вот-вот должна вернуться домой. Этим вечером Анна пела Бранжьену – служанку Изольды. Её голос вызывал у Греты мысли об углях в печке, и хотя по очарованию ему было далеко до сопрано, он был тёплым и правильным. А как ещё должна звучать служанка? «Некоторые из самых интересных женщин, которых я знавала, не были особо красивыми», – позже скажет Эйнару Грета, когда они окажутся в постели и она будет проваливаться в сон, перестав понимать, где находится – в Копенгагене или в Калифорнии.

На следующий день Грета вернулась от владельца другой галереи – человека, по-мышиному тихого и столь ничтожного, что его отказ даже уколол Грету. Она поцеловала Эйнара. На его щеках и волосах чувствовался дух Лили – остаточный запах мяты и молока.

– Здесь снова была Лили?

– С обеда.

– Что же она делала?

– Ходила к Фоннесбеку и кое-что себе купила.

– Одна? – спросила Грета.

Эйнар кивнул. Он закончил запланированную на сегодня работу и сидел в кресле с ореховыми ручками, раскрыв «Politiken», а Эдвард Четвёртый свернулся у его ног.

– Она просила тебе передать, что хочет пойти на бал.

Грета не знала, что и сказать. Она чувствовала себя так, словно ей объясняют правила новой игры: слушала и кивала, но про себя думала: «Надеюсь, пойму получше, когда начну играть».

– Ты хочешь, чтобы она пошла, да? – спросил Эйнар. – Ты не возражаешь, если она придёт вместо меня?

Скручивая кончики волос узлом, Грета ответила:

– Я совершенно не против.

Наступила ночь. Грета лежала в постели, положив руку на грудь Эйнару. Когда они поженились, бабушка Эйнара подарила им буковую кровать на полозьях вместо ножек. Кровать была коротковата, под стать невысоким Вегенерам. Несколько лет Грете пришлось привыкать спать по диагонали, укладывая ноги поперёк ног Эйнара. Иногда, когда она задумывалась о том, какую жизнь создала себе в Дании, Грете казалось, что она – маленькая девочка, а Эйнар, с его кукольным личиком и хорошенькими ножками, – её самая любимая игрушка. Когда он спал, его губы надувались и блестели. Волосы венком обрамляли лицо. Грета не могла счесть бессонных ночей, во время которых она любовалась его длинными ресницами, вздрагивавшими во сне.

Глубокой ночью в спальне царило безмолвие, которое нарушал лишь гудок парома, отбывающего на Борнхольм – балтийский остров, откуда была родом бабушка Греты. Время шло, а Грета всё лежала без сна, думая о Лили, о её деревенском личике с дрожащей выпяченной верхней губой и с такими карими и влажными глазами, что трудно было сказать, не наворачиваются ли на них слёзы. И о мясистом носике, который почему-то придавал ей вид взрослеющей девочки.

Лили оказалась даже застенчивее Эйнара. По меньшей мере, на первых порах. Она опускала голову, когда говорила, а иногда от волнения не могла ничего сказать. Когда ей задавали простой вопрос вроде: «Ты слышала о жутком пожаре в доках Королевской гренландской торговой компании?» – она уставлялась на Грету или Анну, а потом отворачивалась. Лили предпочитала строчить записки и раскладывать их по квартире, оставляя открытки, купленные у слепой женщины около железных ворот Тиволи [19], на гардеробе из морёного ясеня или на пюпитре Гретиного мольберта.

«Но на этом балу я никого не знаю! Ты правда считаешь, что мне нужно идти?»

«А это честно по отношению к Эйнару? Он не будет возражать?»

А однажды: «Я боюсь, что я не очень красивая. Жду дальнейших указаний».

Грета писала ответные записки, оставляя их у вазы с грушами перед тем, как покинуть квартиру: «Слишком поздно. Я уже сказала всем, что ты придёшь. Пожалуйста, не волнуйся. Все думают, что Лили – кузина Эйнара из Блотена. Кое-кто спрашивал, не нужно ли тебе сопровождение, но я сказала, что можно без него обойтись. Ты ведь не против, правда? Я не думала, что ты была бы к такому (подходящее ли это слово?) готова».

Вечерами Эйнар и Грета, бывало, ужинали с друзьями в Новой гавани, в своём любимом кафе у канала. Иногда Эйнар, слегка подпив аквавита, по-детски похвалялся успехом одной из своих выставок.

– Все картины раскупились! – заявлял он, напоминая Грете Карлайла, который бесконечно хвастался то хорошей оценкой по геометрии, то статной новой подружкой.

Но разговоры Эйнара смущали Грету, которая старалась не слушать беседы о деньгах. В конце концов, о чём тут нужно говорить? Зачем притворяться, что для них это не имеет значения? Она свирепо смотрела на Эйнара через стол, голые лососьи кости и маслянистые пятна на тарелке. Грета никогда не рассказывала Эйнару о доверенности, которую вручил ей перед отъездом в Данию отец, не говоря уже о выручке, поступавшей на счета в Фермерском банке [20] в конце каждого апельсинового сезона. Не из эгоизма, а потому что переживала, что все эти деньги превратят её в другого человека, причём такого, чьей компанией она сама не могла бы наслаждаться. В один прекрасный день она приобрела целое жилое здание – Вдовий дом. Но никогда не решалась сказать об этом Эйнару, который ежемесячно расплачивался за квартиру у служащего в Фермерском банке. Даже сама Грета понимала, что это ошибка. Но как теперь её можно было исправить?

Когда Эйнар начинал волноваться, он постукивал кулаками по столу, волосы падали ему на лицо, ворот рубашки распахивался, открывая гладкую розовую грудную клетку. В его теле не было жира, за исключением мягких грудей – маленьких, как запечённые в тесте яблоки. Грета похлопывала мужа по запястью, намекая, что пора бы заканчивать с аквавитом – этим способом пользовалась её мать, когда Грета в девичестве пила коктейль в Долинном охотничьем клубе [21]. Но Эйнар, казалось, никогда не понимал её сигналов и вместо этого подносил изящный стакан к губам, улыбаясь, словно ища одобрения.

Физически Эйнар не был обычным мужчиной. Грета осознавала последнее. Такие предположения приходили к ней, когда из-под расстёгнутой рубашки Эйнара виднелась его грудь, до неприличия напоминавшая грудь девочки в начале полового созревания. Со своей очаровательной шевелюрой и гладким, как чайная чашка, подбородком, он производил смешанное впечатление. Эйнар был столь красив, что иногда старухи из Королевского сада [22], нарушая закон, предлагали ему тюльпаны, сорванные с общественных клумб. Его губы были розовее, чем любой из карандашей для губ, что продавались на третьем этаже «Северного магазина» [23].

– Объясни всем, почему тебя не будет на балу, – сказала Грета однажды за ужином. Было тепло, и они ели на свежем воздухе, при свете фонаря. Недавно в канале столкнулись лодки, и вечер пах керосином и обломками дерева.

– На балу? – проговорил Эйнар, повернув голову.

– Грета говорит, что из Ютландии приезжает твоя кузина, – сказала Хелене Альбек, служившая секретарём в Королевской гренландской торговой компании. Плотненькая Хелене была в маленьком зелёном платье с заниженной талией. Однажды, будучи пьяной, она взяла руку Эйнара и зажала у себя между колен. Эйнар немедленно воспротивился, что порадовало Грету, наблюдавшую этот инцидент из-за планки кухонной двери.

– Моя кузина? – сконфуженно произнёс Эйнар. Его верхняя губа увлажнилась, и он замолчал, словно разучился разговаривать.

Подобное бывало не раз. Грета упоминала о Лили при какой-нибудь подруге, даже при Анне, и лицо Эйнара искажалось, будто он не имел никакого представления о том, кто такая Лили. В последующем Грета не заговаривала о его наивном недопонимании: «Какая Лили? Ах, да, Лили! Моя кузина? Да, моя кузина Лили». На следующий день вновь происходило то же самое. Казалось, их маленькая тайна на самом деле принадлежит одной Грете, словно организовавшей у Эйнара за спиной заговор. Грета собиралась обсудить всё с мужем напрямую, но отвергла этот вариант. Возможно, она опасалась, что унизит его. Или что он обидится на её вмешательство. Или, может быть, самый сильный страх Греты заключался в том, что Лили исчезнет навеки, и только накладной белый воротничок трепыхнётся, когда она промелькнёт мимо, оставив Грету во Вдовьем доме в одиночестве.

__________________________________

[1] «Politiken» – датская ежедневная газета (основана 1 октября 1884 года).

[2] Круглая башня (Rundetårn) – обсерватория в составе комплекса университетских зданий в Копенгагене.

[3] Фоннесбек (Fonnesbech) – купеческая династия в Дании.

[4] В романе родиной Греты является Пасадена – город в Калифорнии, где её родители, датские эмигранты, выращивают апельсиновые плантации. С детства Грета время от времени гостит в Дании у родственников, приезжает на историческую родину учиться живописи, а выйдя замуж за Эйнара, остаётся там навсегда. На самом деле Герда Вегенер родилась в датской провинции Ютландии в семье священника и никогда не бывала в Америке.

[5] Ментона – курортный город на Лазурном берегу во Франции.

[6] Кнабструпская керамика – один из датских народных промыслов, наподобие русских гжели или палеха (http://www.knabstrup-keramik.dk/Knabstrup-Keramik.htm).

[7] Кантонцы – европейское название жителей китайской провинции Гуандун.

[8] Кристианова гавань (Christianshavn) – квартал Копенгагена со старинными домами.

[9] Внутренняя гавань (Inderhavn) – квартал Копенгагена.

[10] Новая гавань (Nyhavn) – квартал Копенгагена.

[11] Аквавит – скандинавская тминная водка.

[12] Голавль – пресноводная рыба.

[13] В переводе пропущен фрагмент, повествующий о юности Греты. Эта история не имеет ничего общего с реальностью. В книге девичья фамилия Греты – Вауд. Грета выросла в Калифорнии вместе с братом. В 17 лет приехала в Данию учиться живописи. Влюбилась в молодого преподавателя Эйнара Вегенера, но потом, вернувшись в Калифорнию, вышла замуж за сына зажиточных пасаденских фермеров Тедди Кросса. Их браку суждено было продлиться недолго – Тедди Кросс заболел туберкулёзом и умер. Грета вернулась в Данию, там встретила свою первую любовь – Эйнара, и сочеталась с ним браком. Фактически первым мужем Герды (её девичья фамилия – Готлиб) был как раз Эйнар Вегенер. Когда они поженились, оба были ещё студентами. Возможно, Эберсхоф взял за основу те из источников, в которых Герда Вегенер преуменьшала свой возраст.

[14] Истедгаде – улица «красных фонарей» в Копенгагене.

[15] Luder – в переводе с датского «проститутка».

[16] Блотен (Blåtand) – по роману, родная деревня Эйнара. На самом деле Эйнар родился в городе Вайле в семье торговца. (В английском оригинале деревня называется Bluetooth. Транслитерировать это название было нельзя – в русском языке слово bluetooth ассоциируется исключительно с беспроводными технологиями. Перевод дать тоже было невозможно: трудно представить, что herr Wegener или frøken Elbe могли бы увидеть свет в деревне Синезубовке. Поскольку Bluetooth – английский перевод прозвища средневекового скандинавского короля Харальда Синезубого, оптимальным выходом показалось наречь деревню датским вариантом этого прозвища – Blåtand. Произношение – http://ru.forvo.com/word/bl%C3%A5tand.)

[17] Карлайл – по роману, брат-близнец Греты. В раннем детстве Карлайл серьёзно повредил ногу, когда они с Гретой выпали из коляски, но впоследствии выздоровел. В реальности Герда Вегенер была единственной дочерью в семье, остальные трое детей умерли в раннем возрасте.

[18] «Не только для развлечения» («Ej blot tyl lyst») – девиз Королевского театра в Копенгагене.

[19] Тиволи (Tivoli) – парк развлечений в центре Копенгагена.

[20] Фермерский банк (Landmandsbanken) – банк в Дании.

[21] Долинный охотничий клуб (Valley Hunt Club) – престижный частный клуб в калифорнийском городе Пасадене.

[22] Королевский сад (Kongens Have) – старейший парк Копенгагена.

[23] «Северный магазин» (Magasin du Nord) – сеть универмагов в Дании.



(Перевод и примечания Trix)


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
За это сообщение пользователю Trix "Спасибо" сказали:
ANGEL
 Заголовок сообщения: Re: Лили Эльбе
СообщениеДобавлено: 08 янв 2014, 19:36 
Основатель форума
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 29 июл 2013, 19:42
Сообщения: 1809
Откуда: Москва

Cпасибо сказано: 337
Спасибо получено:
320 раз в 239 сообщениях
Несчастная Лили :pe4:


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
 Заголовок сообщения: Re: Лили Эльбе
СообщениеДобавлено: 25 янв 2014, 19:49 
Администратор
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 окт 2013, 18:05
Сообщения: 3180

Cпасибо сказано: 701
Спасибо получено:
1077 раз в 847 сообщениях
Ещё немного ссылок.

Подборка фотографий Герды Вегенер, Эйнара Вегенера и Лили Эльбе на датском сайте (текст на английском языке) – http://poeticacts.homepage.dk/pix.htm.

Творчество Герды Вегенер – http://www.pinterest.com/brujne/gerda-wegener-1885-1940.

Творчество Эйнара Вегенера (Лили Эльбе не считала себя автором этих картин) – http://www.arcadja.com/auctions/en/wegener_einar_lili_elbe/artist/30404.

Изображение



Прочитать онлайн роман Эберсхофа можно тут: http://booksonline.com.ua/view.php?book=100058&lang=de. А вот сайты, где можно было нормально скачать текст, позакрывались :smile: – только эти остались: http://nemaloknig.ru/book-168584.html и http://book.tor1.ws/index.php?id=182528. Да и то неизвестно, сколько продержатся.

Я перевела только две главы. А всего их более тридцати, если не путаю. Между прочим, у Эберсхофа Лили в конце не умрёт :smile:
Предупреждение: автор, видимо, считает, что его американские читатели офигенно умные и в совершенстве владеют датским языком. Поэтому даже не удосужился откомментировать все датские слова и названия в тексте. Иногда, чтобы понять, о чём речь, приходится пользоваться датско-русскими словарями онлайн или вот этим способом: http://intersex.su/viewtopic.php?p=1980#p1980.


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
 Заголовок сообщения: Re: Лили Эльбе
СообщениеДобавлено: 23 сен 2014, 20:28 
Администратор
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 окт 2013, 18:05
Сообщения: 3180

Cпасибо сказано: 701
Спасибо получено:
1077 раз в 847 сообщениях
Оказывается, некий музыкант, творящий под псевдонимом (именем?) Крейг Эйч (Craig H), посвятил Лили Эльбе песню - "Lili Elbe Radiating". Однозначно это название на русский язык перевести сложно. Непереводимая игра слов, семантическая глубина и всё такое. Слово "radiating" обозначает процесс, выражаемый глаголом "radiate" - "лучиться", "расходиться лучами", "распространяться". Представьте себе нечто сияющее и в то же время растворяющееся, исчезающее. Исходящие из одной точки лучи, которые покидают центр и растворяются в воздухе.



Цитата:


Written by Craig H
Recorded, produced & arranged by TR-27
Trumpet by Greg Lekivetz
Guitar by Michael Turner

Remixed by TR-27


Lyrics:

Rooted in the ground
Her palms up to the sun
Her poses reveal shades
Of the subtle masculine
A shift within a moment's passing
A decision made with grace and guile
A kiss to the wind for a name
That will fade into space for a while

When your pictures
Are in fashion
You must radiate
When your body
Betrays the notion
You must radiate
Take a layer off right here
Take a layer off, my dear
When your pictures
Are in fashion
You must radiate

Passionately polarizing
You need two points in this life
Just to keep things interesting
To shed snakeskin, shake off strife
Take in one hand what you've engendered
In the other, camouflage
Decorate this violent ending
Celebrate the bon voyage



И ещё одновременно нашлась на просторах YouTube презентация, посвящённая творчеству Герды Вегенер. Поскольку картинки всё равно пропали, здесь этот ролик тоже окажется нелишним. (Надпись в начале ролика "jueves, 29 de noviembre de 2007" смысловой нагрузки не несёт. Это переводится как "четверг, 29 ноября 2007 года" и, по-видимому, означает дату создания презентации.)



Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
За это сообщение пользователю Trix "Спасибо" сказали:
sundsvall
 Заголовок сообщения: Re: Лили Эльбе
СообщениеДобавлено: 31 окт 2015, 10:31 
Свой
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 11 май 2015, 10:37
Сообщения: 2291
Откуда: From the middle of nowhere

Cпасибо сказано: 1050
Спасибо получено:
402 раз в 316 сообщениях
в 2016 году ожидаем выход фильма "Девушка из Дании"



Надо будет отсмотреть.


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
 Заголовок сообщения: Re: Лили Эльбе
СообщениеДобавлено: 31 окт 2015, 14:21 
Администратор
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 окт 2013, 18:05
Сообщения: 3180

Cпасибо сказано: 701
Спасибо получено:
1077 раз в 847 сообщениях
Когда я впервые увидела стоп-кадры фильма и трейлер, то моя первая мысль была: не очень удачный выбор актёра на главную роль. По старым фотографиям реальной Лили Эльбе видно, что её внешность была женственной. Современники тоже свидетельствуют: Эйнара Вегенера даже в мужской одежде порой считали переодетой девушкой. Актёр Эдди Редмейн таким обликом похвастаться не может.

А ведь внешность Вегенера - ключевой момент в этой истории. Если бы Варнеркрос и Хиршфельд не посчитали его организм отчасти женским, то не стали бы даже браться за экспериментальные операции. Всё же действие происходило в первой трети двадцатого века.

Отмечу, что и в книге, по которой снят фильм, постоянно подчёркивается, как естественно смотрелся Эйнар-Лили в женской одежде. Никому и в голову не приходило что-то заподозрить. Эту деталь Эберсхоф оставил, даже несмотря на то, что в книге во многом отклонился от реальных событий.

(Жаль, что фотографии пропали. Надо бы их перезалить.)

--------

UPD. Всё же перезалила. Под спойлер. А то без иллюстраций текст очень бедно смотрится.


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
За это сообщение пользователю Trix "Спасибо" сказали:
anomiya
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 7 ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа


 Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
cron
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Template made by DEVPPL -
Рекомендую создать свой форум бесплатно на http://4admins.ru

Русская поддержка phpBB