Текущее время: 22 янв 2018, 17:13

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Эта тема закрыта, вы не можете редактировать и оставлять сообщения в ней.  [ 1 сообщение ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Арон Белкин, "Третий пол: судьбы пасынков природы" (онлайн)
СообщениеДобавлено: 08 мар 2014, 19:18 
Администратор
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 окт 2013, 18:05
Сообщения: 3303

Cпасибо сказано: 740
Спасибо получено:
1162 раз в 902 сообщениях
А. И. Белкин

ТРЕТИЙ ПОЛ:
СУДЬБЫ ПАСЫНКОВ ПРИРОДЫ


Арон Исаакович Белкин (1927–2003) – известный советский и российский психиатр, доктор медицинских наук (1972), профессор (1978), основоположник отечественной школы психонейроэндокринологии. Профессор А.И. Белкин – автор более 200 научных трудов и 15 изобретений.


Привычный взгляд, будто род человеческий состоит из мужчин и женщин, не выдерживает строгой проверки. Между двумя полами нет четкой границы. Есть обширное нейтральное пространство. Его наполняют люди, которых нельзя отнести ни к мужскому, ни к женскому полу.

В подавляющем большинстве это люди глубоко несчастные. Они кажутся окружающим странными, «ненормальными», они вызывают недоумение, а иногда даже страх. Но это живые люди. Такими, какие они есть их создала природа. Общество обязано признать факт их существования. И первый шаг к этому, попытка сделанная в этой книге, собрать их вместе под знаком особого, третьего пола, пусть даже официально не признанного.

По составу третий пол разнообразен. Одних его представителей можно сразу угадать по непривычному строению тела. Другие, наоборот, внешних отличий не имеют. Но во всех случаях есть биологическая основа этой выпадающей из нормы половой принадлежности. Есть своеобразная психология. И есть специфические черты поведения, которые во многом зависят не только от психологии, но и от невозможности найти свое, законное место в обществе, построенном на взаимодействии двух основных полов.

Автор книги, известный психиатр, профессор А.И. Белкин в течение многих десятилетий оказывает представителям третьего пола врачебную помощь. На его глазах возможности медицины существенно расширились. Но положение этих людей в обществе почти не изменилось. Слишком мало известно о третьем поле, слишком много нелепостей и небылиц намешано вокруг него в массовом сознании. Желание защитить своих пациентов, утвердить их право на жизнь и счастье заставило врача взяться за идею.

Но книга «Третий пол» не только об этом... Она приоткрывает и тайну двух полов, которая, наверное, никогда не перестанет дразнить воображение. В чем суть мужского и женского начала? Должны ли два пола сближаться или, наоборот, увеличивать существующую между ними дистанцию? Материал книги дает увлекательную возможность совместить в поисках ответов на эти вечные вопросы биологический, социальный и социально-психологический подходы.

Книга адресована всем, кому свойственно задумываться над загадками человеческой и своей собственной природы. Написана она легко, сложные научные и философские проблемы изложены в форме, доступной массовому читателю.



Что такое третий пол?

При первом подходе, нечто абсурдное, подобное жареному льду: то, чего не может быть на белом свете. Если вы не женщина, значит, вы мужчина. Если вы не мужчина, значит, вы женщина. И точка. Какие еще могут быть варианты? Фантазия человеческая, она, как известно, никаких рамок не признает и что угодно может сконструировать. Но здесь есть жесткий ограничитель: закон природы. Два пола действительно необходимы, чтобы жизнь могла продолжаться. Но только два, и никак не больше.

Эта истина, одна из первых, которые мы постигаем, едва научившись говорить. Как-то раз, играя с моей маленькой внучкой Натали, я навел разговор на различие между девочками и мальчиками. Внучка был еще так мала, что я даже не был уверен, понятен ли ей вопрос. Но малышка ответила, не задумываясь: «Когда девочки вырастут, они будут мамами, а мальчики станут папами». По сути, трехлетний ребенок дал исчерпывающе точное и полное определение пола! Сравните хотя бы с толкованием, какое дают словари русского языка. «Пол, читаем в «Толковом словаре» Ушакова, понятие, связанное с особым типом размножения посредством слияния половых клеток, один из двух разрядов живых существ, мужчин и женщин, самцов и самок, размножающихся особыми физическими признаками». Дети, понятно, такой лексикой не оперируют, но суть явления угадывают безошибочно. Пол зависит не от того, кто как одет, кто в какие играет игрушки и как себя ведет, хотя это прежде всего бросается в глаза. Пол, функция в великом процессе воспроизводства поколений. И поскольку биологический механизм воспроизводства, восторжествовавший на нашей планете в ходе эволюции, построен на взаимодействии мужского и женского начала, то ни для каких иных разновидностей пола просто не остается места.

Но есть, оказывается, у природы, не только любимые дети, но и пасынки. Любимых детей она предусмотрительно распределяет между мужским и женским полом, под знаком которого каждый проживает свою жизнь, длинную или короткую, удачную или не очень, это уж как кому выпадет. А пасынки остаются в стороне, поскольку по разным причинам они не вписываются ни в первый, ни во второй. Причина всех несчастий, было прямым обращением взгляда на них других людей, начиная с ближайших родственников...

Мне хочется верить, что эти две линии, тесно взаимосвязанные, сохранятся в решении проблем третьего пола и в будущем.

Вопросы, на которые должна ответить наука, уже были очерчены в ходе моего рассказа, и вряд ли стоит сейчас повторяться. Мне вовсе не кажется несбыточным чудом возможность контролировать процессы внутриутробного развития, предупреждая возникновение тяжелых аномалий, в том числе и не связанных с полом. И все же мне почему-то представляется, что третий пол при этом не исчезнет, даже задачи такой выдвинуто не будет. Более вероятным кажется нечто вроде его легализации. За каждым человеком будет признано право быть таким, каков он есть, и его отличия от большинства не будут рассматриваться как уродство, «ненормальность», «неполноценность». В самом деле, что, по большому счету, мы может предъявить этим людям? Чем они хуже тех, чья половая принадлежность несомненна? Единственным, и то с каких позиций это рассматривать, их изъян, невозможность иметь потомство. Но если оценить перспективы, которые уже сегодня открывает клонирование, то и эта трудность начинает выглядеть преодолимой...

Не такая уж большая беда, родиться пасынком природы. Лишь бы общество не рассматривало тебя как своего пасынка.


Ошибка природы

В моем архиве хранятся несколько десятков историй болезни, по виду напоминающих судебные дела. Такие же распухшие папки, в которых, помимо моих записей и назначений, множество фотографий, свидетельских показаний. И такой же предельный драматизм запечатленных в них событий.

Впрочем, можно провести и более глубокую аналогию. Если вчитаться, в каждом отдельном случае мои больные выступают в роли истцов, требующих возмещения колоссального ущерба. Вчиняют они свой иск природе, которая жестоко ошиблась, когда производила их на свет. Почти в каждом деле есть и соответчики, люди, причастные к судьбе больного. В широком смысле, общество.

Судьей же, а одновременно и исполнителем собственного решения всякий раз приходилось становиться мне.

Откроем наугад одну из папок.


«Я жила, как дикий зверь...»

«Мне 22 года. Много это или мало? По обычным меркам, совсем немного. Но для человека, которому через несколько дней предстоит родиться вторично, а значит перечеркнуть все, что с ним было до сих пор, срок очень большой.

Я знаю, на что иду. Мои годы прожиты в деревне, где каждый плетень на виду, не говоря уже о людях. Приезжая к матери, непременно буду оказываться в центре общего внимания. Сенсация номер один! Смогу ли когда-нибудь к этому привыкнуть?

А друзья? Никто из них даже близко не может представить себе того, что вскоре должно случиться. Им известно, что мне предстоит операция, но после нее они ждут меня домой. Меня, то есть ту же самую Женьку, которую совсем недавно проводили они в Москву. Им и в голову не приходит, что этой Женьки, их подруги, больше не будет на свете…»

Эта исповедь, как и многие подобные ей, была написана по моей просьбе. Я преследовал двойную цель. Жене и в самом деле предстояло явиться на свет вторично, пройти тяжелейшее, чрезвычайно рискованное психологическое испытание, практически не известное даже самым опытным психологам. Конечно, мы вели долгие разговоры. Поскольку я стал первым и единственным человеком, пользовавшимся полным Жениным доверием, вынести из этих бесед удалось очень много. Яснее становилось, как помочь Жене, а сверх того, и всем подобным больным. Но человеку, прожившему долгие годы под игом обета молчания, трудно разговориться, раскрыть перед другими свой внутренний мир. Откровенность требует навыка. Я надеялся (и не ошибся в итоге), что наедине с бумагой Женя скорее преодолеет эту скованность, дальше продвинется по пути самопознания, перепроверит свои мысли и суждения, взглянув на них как бы со стороны. Ну, а в придачу я рассчитывал убить еще одного маленького зайца. Зная, как тяжелы для молодого, энергичного существа монотонные больничные будни, я использовал любую возможность заполнить их интересным занятием.

Жене мое предложение понравилось, и уже через несколько дней передо мной лежала толстая рукопись.

«Родилась и выросла я в небольшой глухой деревеньке такого же глухого района Ивановской области. Первые воспоминания относятся годам к трем, то есть примерно за год до того, как погиб своей глупой смертью мой отец. Помню, как он басил что-то пьяным голосом, подыгрывая себе на старенькой гармошке, как усаживал меня на колени и качал на ноге. Помню, как показывал свою силу и удаль перед матерью, жестоко избивал ее, совершенно невинную, первым попавшимся под руку предметом. Помню и трагический для нашей семьи момент: под воздействием винных паров отец решил похвастаться, как хорошо умеет он плавать. Результат, мать стала вдовой в 30 лет с тремя детьми, один другого меньше.

Только сейчас я начинаю понимать, какой груз свалился на ее плечи. Она почти целый день находилась на ферме, где тогда не было ни малейшей механизации, а дома ее ожидали ее все работы, какие только выполняют на селе, и женские, и мужские. Падал забор, мать ехала в лес, рубила деревья и одна, без всякой помощи, ставила новый.

Лет до пяти я росла без волнений и забот, целый день носилась вместе со сверстниками с реки, в лес, из леса, в поле. Я даже как-то не обращала внимания на свой дефект. Бегала сломя голову, барахталась на речной отмели. Наверное, уже тогда я удивляла окружающих, но по малолетству все проходило мимо меня. Отдельные случаи все-таки запомнились. Например, такой. Повела нас всех мать в баню. И тут моя младшая сестра, указывая рукой, сказала: «Мама, смотри-ка, а у Женечки-то …», и назвала эту «деталь» так, как называют ее у нас в деревне. Мать ее отшлепала: «Никогда не смей так говорить!» Помню, я страшно обиделась на сестру, но детские обиды недолговечны.

Однако, с этого времени я и начала ловить со всех сторон косые взгляды, шепотки, от которых меня словно током ударяло. Но все обиды, всю тяжесть своего положения переживала в одиночестве, ни с кем не делясь своим горем.

Вспоминаю, как по дороге в школу я ступала в следы подруг, оставленные на снегу, и думала: вот похожу так побольше, и стану нормальной девочкой, как они, и никто не будет меня обзывать. Больше всего убивало слово «размужичье». Вообще я в драки почти не вступала, уже в те годы я понимала, что мне нельзя показывать свою истинную силу, но иногда приходилось драться, и уж тогда меня не щадили ни сверстники, ни даже некоторые взрослые. Я и сейчас никак не могу понять, как же люди, матери своих таких же людей, могли быть настолько безжалостны к ребенку.

С каждым годом я все больше отдалялась от людей, становилась стеснительной и замкнутой. Но при этом, постоянно, круглые сутки была на людях. Учась в восьмилетке, я жила в интернате, поступила в профтехучилище, потом в техникум, перешла в общежитие. А там у нас такая простота нравов, даже в туалете отдельных кабинок не было. Правда, до поры до времени у меня особых проблем не возникало. Но вот где-то лет с 15 они стали появляться, потом все больше, больше. И тут моя жизнь превратилась в сущий ад.

Носить женскую одежду я стеснялась, видела, что она меня делает настоящим уродом. Как раз в это время девушки начали носить брюки. Но легче мне не стало. В штанах я выглядела вылитым парнем. Не спасали и длинные волосы, которые я всегда завязывала в хвостики. Подходит, бывало, ко мне какая-нибудь старушка и спрашивает: «Это что, паренек, неужели нынче такая мода, с хвостами-то ходить?» Отшучиваюсь, а самой сквозь землю хочется провалиться. Правда, одев раз брюки, я уж больше их не снимала никогда, ни зимой, ни летом. Работали мы на практике в теплице: влажность до 100%, жара как в Сахаре, все девчонки в купальниках, то огурцы поливают из шлангов, то сами обливаются, а я в полной амуниции, вот-вот сознание потеряю, но делаю вид, что мне хоть бы что.

Когда над верхней губой появился пушок, меня это поначалу не особенно насторожило. Но он становился все темнее и гуще. Как бороться? Ножницы, не берут. Подносила к лицу горящую спичку, опалила брови и ресницы. Нашла, наконец, радикальное средство, пинцет. Но где уединиться на полтора-два часа, которых требует эта нуднейшая процедура? Чаще всего я поступала так: брала книгу и садилась к окну, за штору, делала вид, что читаю. И при этом вся обращалась в слух. Чуть кто двинется к окну, сразу прячу зеркальце и пинцет между страницами. «Ты чего тут, Женька?», «Не видишь, что ли? Читаю!» А волосков этих проклятых, сотни. И дня через три они появляются снова. Два предмета, пинцет и зеркало, всегда были со мной, куда бы я не шла или не ехала. А что творилось, когда, случалось, терялся пинцет! Я места себе не находила, ни о чем думать не могла, пока не найду, или бежала в магазин. А пинцеты, как на грех, почти никогда не продавались, так я покупала готовальню, дорогую и совершенно мне не нужную, но там, в наборе с другими инструментами, обычно находился рейсфедер.

С годами перестала помогать и эта процедура. Поэтому половину лица я стала закрывать волосами. Разговаривая, старалась сидеть или стоять подальше от собеседника или же принимала такую позу, чтобы он видел меня вполоборота. Эта привычка сохраняется у меня и теперь.

Еще одна из моих многочисленных «странностей» была связана с теми неприятностями, которые мне доставлял голос. Чего я только не делала, чтобы хоть как-то приблизить его к женскому! Когда со мной разговаривают, то от волнения я часто теряюсь и не могу связать двух слов. А то и просто молчу.

Живя всю жизнь среди девчонок и зная их дотошность и наблюдательность, я должна была контролировать каждое свое движение. Как раздеться, как переодеться, как улечься в кровать? Даже ночью, во сне, я не переставала следить за собой и ловить каждое движение в комнате. Вот заскрипела чья-то койка, вот кто-то спустил ноги на пол... Сон не человека, а дикого зверя, над которым постоянно висит смертельная угроза.

Часто бывало: после занятий все идут на Волгу, купаться. А я одна сижу на берегу. Ссылаюсь на смерть отца: мол, с того времени, как он утонул, у меня появился животный страх перед водой, я, мол, и плавать-то не умею. На самом же деле плавала я, как рыба, еще в раннем детстве научилась, и теперь, глядя на визжащих и резвящихся в реке друзей, еле удерживалась, так хотелось разбежаться и нырнуть к ним прямо с берега.

Мне довелось познакомиться с жизнеописанием человека, с которым природа сыграла ту же шутку. До чего же удивительно схожи наши судьбы! Все те приспособления и ухищрения, к которым прибегала я, использовал и он. И по характеру, по духу у нас много общего.

Сколько времени простояла я перед зеркалом! Репетировала разные выражения, но что толку, лицо выдавало меня с головой. Массивный нос, черные густые, низко нависшие брови, до черноты смуглая кожа. Старухи наши деревенские умилялись: копия отец! А я стеснялась до дикости. Идя по улице, опускала голову, смотрела только под ноги. И все равно чувствовала, что все взгляды обращены на меня. А какие доносились до меня восклицания, какие реплики! Сколько я перенесла за свои 22 года, хватило бы на целую жизнь десяти человек.

Отметки у меня всегда были хорошие, я много читала. Еще в школе «заболела» садоводством, особенно, цветоводством. Завела переписку с учеными, с любителями, получала от них не только советы, но и посадочный материал. Я и теперь, когда приезжаю домой, первым делом иду в сад, навещаю своих зеленых питомцев. Вот этот прислан из Харькова, этот, из Ярославской области, а вот тот, из Челябинска. С утра и до позднего вечера могу копаться в земле: сажать, пересаживать, ухаживать за побегами.

Рано начала заниматься спортом. В школе никаких секций не было, я тренировалась сама. Читала про знаменитых спортсменов и, беря их за образец, сама задавала себе задания. Уже тогда я умела заставить себя переступить через «не могу»: работала на крайнем пределе сил, раз решила, должна умереть, но выполнить.

На разных соревнованиях обычно занимала первые места по бегу и лыжам. Играла в волейбол, в баскетбол, стреляла из винтовки. В деревне на подобные занятия смотрят, как на безделье, но меня ничто не могло остановить. Уже тогда я спала и видела себя олимпийской чемпионкой.

Не только тренировки развивали мою силу и выносливость. Приходилось много помогать матери, ведь я была старшей из ее детей. В десять лет начала доить коров, носить корма, наполнять водой бочки. Это на ферме. А сколько всевозможных «неженских» дел было дома! У меня и сейчас темнеет в глазах, как вспомню эту каторжную работу.

На улице я играла в основном с мальчишками. С девчонками мне было скучно. Тряпочки, куколки, бантики совершенно меня не интересовали. Хотелось азартных игр, резких движений, скорости. Как, впрочем, и сейчас. Даже среди ребят выделялась ловкостью и быстротой. Играла в войну, «стреляла», ползала с «автоматом», но больше всего любила футбол. Всегда знала, что ребята, собираясь играть, непременно крикнут и Женьку, слывшую одним из лучших нападающих.

Мать строго говорила: «Ты что это, еретик (так в наших краях родители ругают детей за провинности), как парнишонка, все с ребятами носишься? Чтоб я этого больше не видела!» Мне не нравилось это слово «парнишонка». День я никуда не ходила или же шла к девчонкам, посмотреть, чем там они занимаются. Но долго не выдерживала, снова бежала к ребятам.

В техникуме мои партизанские тренировки закончились, я начала заниматься под руководством тренеров. Как-то само собой получилось, что я присоединилась к ребятам. Их режим, их нагрузки меня устраивали, а с девчонками казалось, что я без толку провожу время. Пощады себе не давала, и результаты быстро росли. В первый же год учебы меня включили в сборную области по лыжам, а еще год спустя я была в команде первым номером, на голову выше других.

Ребята, с которыми училась в техникуме, радовались моим победам и всегда выгораживали перед преподавателями, когда я, чтобы сделать лишнюю «пятерку» (5 километров по крутым холмам), пропускала первые или последние часы.

Правда, не только спортивный азарт делал из меня прогульщицу... Была в моей жизни еще одна вечная проклятая проблема. После каждой тренировки все шли в душ, а я не могла. Не могла ходить и в баню... Вот и приходилось ловить минуты, когда общежитие пустело. Тогда я спускалась в полуподвальное помещение, где находились умывальники, а двери там не запирались, и кое-как, замирая от страха, приводила себя в порядок.

Одну из своих «бань» буду помнить до гробовой доски. В конце января нас привезли на сборы в Архангельскую область. Морозы стояли трескучие, а место, где нас поселили, никаких бытовых удобств не имело, даже туалеты были во дворе. Все ходили в парную баню, а я нет, и это уже стало бросаться в глаза. И тогда я решилась на безрассудство. В тот день столбик термометра упал так низко, что тренировки отменили, все остались дома. Я сделала вид, что иду в баню, а сама свернула в проулок, и к ближайшей колонке, намочила голову и назад. В темноте заблудилась, пока искала дорогу, руки закоченели, волосы превратились в сосульки. Постояла в сенях пока они оттаяли, вхожу, отдуваюсь, якобы после жаркой парилки, жду, когда мне скажут «с легким паром», а вместо этого слышу: «Жень, что у тебя с лицом?» Я к зеркалу, и вижу, что прямо на глазах все лицо покрывается волдырями. Несколько месяцев я с ними мучилась, но соревнования, которые шли сразу за сборами, выиграла на всех дистанциях.

И только лет до 15–16 я могла быть спокойна хотя бы за то, что в одежде особенности моего телосложения никому не заметны. Но в конце концов и для этих мучений пришло время. У всех девчонок уже появилась грудь. Их очень занимал этот признак женского взросления, они постоянно говорили на эту тему, оценивали друг у друга фигуру. Я в этих случаях старалась незаметно уйти, а если это было невозможно, делала вид, что целиком поглощена каким-нибудь занятием: мне, дескать, не до болтовни.

Пока училась в школе, прибегать к маскировке было бесполезно. Ведь меня окружали ребята, знавшие меня с тех пор, как начали помнить себя, благодаря своим мамашам, они были достаточно осведомлены на мой счет и сразу раскусили бы обман. А в училище, куда я пошла после десятого класса, наоборот, всем предстояло увидеть меня впервые, и мне не хотелось, чтобы моя плоская, как доска, грудь сразу привлекла к себе внимание.

И вот в 17 лет я впервые надела бюстгальтер. Пришлось выбрать самый маленький размер. Он так сдавливал грудную клетку, что было не вздохнуть. А ослабить нельзя, иначе вата, которую я запихивала в чашечки, начинала вываливаться. Так появилась еще одна пытка и еще одна забота, следить за этой «декорацией», чтобы вата не сбивалась в бесформенные комки.

А сколько мучений приходилось терпеть, чтобы спрятать детали фигуры, которых не должно быть у девочки! Натянуть под низ трико на два размера меньше, чтобы оно скрывало форму тела, а сверху еще одно на два размера больше – это было не слишком удобно, но терпимо. А что было делать летом, когда меня выставляли на легкоатлетические соревнования? Все бегут в трусах. Одеться по-другому – значит выдать себя. Приходилось поддевать под трусы тесные-претесные плавки. Резинку я утягивала так, что она буквально перерезала меня пополам. А чтобы не сползали, пришивала к плавкам широкий бинт, который перекидывала петлей через шею. И тоже нужно было закрепить его в таком положении, что голову поневоле пригибало вниз. Когда я стала выступать в серьезных соревнованиях по лыжам, мне выдали современную форму с эластичным, плотно обтягивающим тело комбинезоном. Тут тоже спасали тугие двойные плавки. В таком виде даже просто стоять было мукой. А бежать кросс, проходить 10–20 километров лыжной дистанции!

Чем больше я пряталась от людей, тем сильнее нарастал мой страх перед ними. И ведь постоянно происходило что-то такое, что показывало, насколько я перед ними уязвима. Летим, например, целой группой на соревнования. В аэропорту проходим посадочный контроль. Женщина на пропускном пункте смотрит на фото в моем паспорте, потом на меня и громко, словно желая, чтобы все в зале ее слышали, спрашивает: «Это кто, мужчина или женщина?» Зная меня, легко представить, что я чувствовала в такие минуты. И я стала избегать появлений в людных местах. Без крайней надобности не выходила из дома. Сходить в столовую пообедать со всеми вместе, и то было наказанием. Лучше, думала, поголодаю. Мне казалось, что я выпадаю из жизни, она течет мимо меня, а я вижу ее только через окно.

Танцевать люблю до самозабвения, но позволить себе это могу, только когда никого нет рядом. Бывать на танцах, на вечерах, которые так много значат в молодости, категорически себе запретила. Даже в кино перестала ходить. Вся моя жизнь проходила в клещах, на одном сплошном сдерживании и ограничении.

На последнем этапе я дошла до такой степени, что совсем одичала, стала избегать встреч не только с незнакомыми, но и с хорошо знакомыми людьми. Приезжая домой, пробиралась, как волк по кишащей собаками деревне. Отчетливо понимала, что зашла в тупик, но никакого выхода не видела.

Помощи я не ждала ниоткуда. Да и не было у меня никого, кроме матери, а с матери что спрашивать? Она простая крестьянка, по-своему умная, но все ее образование кончилось на двух классах. Она все силы вложила, чтобы поднять своих детей, вывести их, как говориться, в люди, и добилась, что мы, все трое, кончили техникумы, получили специальность. Для нее, почти неграмотной, это было огромное достижение. Я люблю ее, хотя всегда к любви примешивалась обида за мою нечеловеческую жизнь. Хотя с другой-то стороны, чем она виновата? Не под придорожным кустом она меня рожала! «Ты у меня первый ребенок, – говорила мама, – я думала, что у тебя все как надо. Врачи должны были мне сказать, если что увидели, а они-то ничего мне не сказали». Но такие разговоры начались у нас совсем недавно. А до этого мы обе всегда молчали. Мама считала так: раз с ее дочерью такое несчастье, надо нести свой крест и терпеть. Ей и в голову никогда не приходило, что с этим можно что-то сделать.

Возможно, помощь могла прийти от врачей. Но я от них всегда пряталась. Видела в них врагов, то есть людей, которые, стоит мне только попасть к ним в руки, немедленно раскроют и разгласят мою тайну. Я даже семечки перестала грызть, услыхав, что от них может быть аппендицит, настолько боялась даже случайно оказаться в больнице... И правильно делала, что боялась, как потом выяснилось.

У меня выработались свои приемы, позволявшие избегать медосмотров. Но перед окончанием училища что-то не сработало, и я предстала перед женщиной в белом халате. «Менструации есть?» – спросила она. Я не решилась соврать. Чуть не силком меня отправили в областную больницу. Положили в гинекологическое отделение. Лечащий врач сказала, что мне надо удалить «эту шишку», да, так она выразилась. Но я стала отпрашиваться на выпускные экзамены, и она согласилась меня выписать, как бы на время. А там нужно было подавать документы в техникум, сдавать экзамены, в сентябре начались занятия... Короче, в больницу я так и не вернулась. Потом, почувствовав, что никак больше не справляюсь, я попробовала разыскать эту женщину, моего лечащего врача. Но она на мои письма не откликнулась.

Конечно, в голову мне приходили разные предположения относительно себя. Я ведь не Робинзон Крузо с необитаемого острова. Ко мне шел поток информации, в том числе и медицинской. Под конец я сама стала разыскивать публикации, могущие пролить свет на мою проблему, но ответа нигде не нашла.

В одном никогда не возникало сомнений. Я и официально считалась, и чувствовала себя, и хотела быть женщиной.

Затрону еще одну тему, хоть никогда не представляла, что смогу об этом говорить, тем более, описывать свои чувства на бумаге. Но постараюсь переломить свою стеснительность.

Живя в женской среде, невозможно не знать о таком явлении, как менструации. Впервые услышав это слово, я не могла понять, что это такое, но спрашивать не решалась, чтобы не выдать себя. Потом разобралась. Со мной ничего подобного не происходило. Зато с 15 лет появилось нечто противоположное. У меня стали возникать эрекции. Независимо ни от чего, сами по себе.

Это было неприятно, но не больше, чем все остальное. Отношение к девочкам или женщинам при этом совсем не изменилось. В интернате, по 8 класс включительно, я даже спала на одной койке с девочкой, и ее близость никак на меня не действовала.

Но вот прошло еще немного времени, и мне стали являться какие-то дурацкие (как я считала) сновидения, сексуальные сцены с моим участием. Возникавшие при этом ощущения были мне отвратительны, я всеми силами старалась их избежать. Я даже научилась будить себя, когда по ходу сна чувствовала, что это вот-вот произойдет. Меня дико пугали такие сны. Я ведь понимала, кому они должны сниться, а мнение о себе как о женщине поддерживала всю жизнь, как первобытные люди огонь в своей пещере.

Затем уже и наяву стали приходить непрошеные мысли, в голове теснились эротические образы... Я собирала всю свою волю, чтобы скинуть с себя наваждение. Иногда удавалось, иногда, нет.

Ни на кого из окружавших меня девчонок эти переживания не распространялись. С большой натяжкой могу сказать, что одна-две девушки мне нравились. Но что значит, нравились? Они мне симпатизировали, я, им, приятно было побыть с ними рядом, поболтать о том о сем. Никаких особых волнений они во мне не вызывали.

Ну, а интерес к мужчинам, переполняющий всех нормальных девчонок в этом возрасте? Тут тоже вспоминаются настолько незначительные моменты, что смешно даже о них говорить. Трудно сказать, как все было бы, если бы я чувствовала себя хоть немного свободней. Но в том-то все и дело, что во мне ни на минуту не ослабевал самоконтроль. Я не только не позволяла своим желаниям и впечатлениям прорываться наружу, я и в самой себе подавляла их в самом зачатке. Ни одна из знакомых девушек не сливалась с тем собирательным женским образом, к которому меня влекло. Знала, что женщина в женщину влюбляться не может, и точка.

Не буду врать: я никогда не оставалась равнодушной, видя обнаженное женское тело, а в моем положении видеть его приходилось постоянно, во всех возможных вариантах. Но когда ловила себя на том, что украдкой поглядываю на раздевающихся подруг, тут же заставляла себя отвести глаза.

Прожив 22 года в женской среде, я никогда в ней не растворялась. Друзья для меня кончились в подростковом возрасте, когда на первый план стали выходить другие мерки к дружбе, отличающиеся от детских. Не могу сказать, что жила совершенным отшельником, но оторванность от сверстников ощущала сильно.

В техникуме не встретила никого, кого бы знала раньше. Как всегда, в новый для себя коллектив входила долго и трудно. На первых порах вообще не вступала в контакты, только присматривалась и прислушивалась. Но потихоньку начала «оттаивать». За человеческие качества и фантастическую любовь к спорту меня стали уважать. Но настоящего сближения, такой дружбы, какая бывает между девушками, ни с кем не возникало.

Наверное, мешали разные причины. Девчонки постоянно говорили о любви, а я никак не могла поддерживать такую беседу. Никаких любовных похождений, никаких мальчиков у меня не было, и вообще для меня не существовало данной темы в том виде, как рисовали ее себе они. Второе, я вела себя скрытно и в их глазах была окутана некоторой таинственностью. А может быть, они и догадывались о чем-то больше, чем показывали мне. Когда живешь с человеком несколько лет в одной комнате, он для тебя становиться как бы прозрачным.

Я не ходила на вечера, никогда не танцевала, поэтому читалась человеком несовременным. Это тоже была причина не самая последняя, почему между мной и подружками существовала дистанция.

Девчонки из группы на меня обижались, потому что я жила в комнате с девчатами из других групп. Они звали меня к себе, я отказывалась, получалось, что я плохо к ним отношусь. А я поступала так сознательно, я не хотела, чтобы в группе знали о моих странностях.

Все три года в техникуме я сидела за столом с одной девушкой, которую звали Надя. С ней я говорила больше и откровеннее, чем с другими. И она, мне кажется, выделяла меня среди всех остальных. Даже приезжала ко мне несколько раз в деревню во время каникул. Но тем, о чем я думала все 24 часа в сутки, я не могла с ней поделиться, поэтому, я думаю, даже тут настоящей дружбы не возникло. После окончания техникума мы некоторое время с ней переписывались, но после катастрофы, которая на меня обрушилась, я перестала отвечать…

Пришла, наконец, очередь рассказать и об этом.

В спорте мои результате неуклонно росли. Я шла вперед, «словно танк, крушащий все на своем пути» (как выразился как-то тренер). Его это даже озадачивало, и однажды он решил поговорить со мной. «Знаешь, Женя, людей с такими данными я никогда не встречал. И я был бы просто счастлив тренировать тебя, если бы…», – и тут стал довольно витиевато объяснять что-то про гормоны.

Я сразу все поняла и дальше уже не слушала. С еще большим ожесточением продолжала тренироваться, истязая себя до безумства. Знала, что рано или поздно меня попросят уйти, но все равно не сдавалась. Продолжала мечтать о больших успехах, которые хоть как-то компенсируют ошибку природы. Остервенело бросалась на самые длинные и утомительные подъемы, в одиночестве пробегала за день десятки километров. Вокруг нашей деревни большие леса, зимой в них много волков, но и это не могло остановить меня, я только каждый раз, вставая на лыжи, брала с собой нож.

Наконец, настал один из немногих моих счастливых дней, я выполнила норму мастера спорта. Но радоваться пришлось не долго, восемь дней…

В Свердловске начались крупные соревнования, первенство страны среди сельских лыжников. И в первую же гонку я попала в число призеров, заняв третье место. Через день снова гонка, я выступила еще лучше, уступив лидеру всего пять секунд... и сразу оказалась в центре внимания. Кто такая? Откуда?

Следующий день, эстафета. Еще утром я почувствовала, что вокруг меня возник какой-то вакуум: переглядывания, перешептывания... Начали оглашать состав участников. Как лидеру команды мне обычно поручался финальный, самый ответственный этап. И вот назвали первую фамилию, вторую, третью… И в конце, фамилию запасной участницы. В первое мгновение я только удивилась: что за чепуха? Но тут же все поняла.

Как мне объяснили случившиеся? Да никак. Никто из тренеров ко мне даже не подошел. Девчонки, как только я выходила из комнаты, начинали громко возмущаться, кричать о несправедливости, но при виде меня смолкали и смотрели куда-то мимо.

Да, я знала, что рано или поздно это случится, но не думала, что это произойдет так скоро. В тот же день я купила билет на самолет и, не дожидаясь конца соревнований, уехала домой. Меня раздирало отчаяние, страшная тоска и обида на людей. Одиннадцать дней пролежала на койке, как мертвая, никуда не выходила, не могла ни есть, ни спать. Все, кончились для меня лыжи. Единственную отдушину, как-то примирявшую меня с моим существованием, наглухо захлопнули.

Несколько раз в эти дни ко мне приходила тренер из сельскохозяйственного института, молодая женщина. Издалека, наощупь затевала трудный для нас обеих разговор. Подводила к мысли, что выход есть и надо его использовать, то есть лечиться, оперироваться (имелось в виду то самое, что несколько лет назад мне предложили в областной больнице). Она искренно хотела мне помочь, но не скрывала, что преследует и свой личный интерес, вернуть меня в спорт. Скорее всего я поступлю к ним в институт, буду у нее тренироваться… В конце концов я согласилась. Вдруг и вправду чудо произойдет, и я снова буду бегать?

Через несколько месяцев я поехала в Москву. Долгая ходьба по разным кабинетам и сама по себе была для меня настоящей пыткой. Но это было ничто по сравнению с тем, что в конце концов я услышала.

Мне сказали, что просьбу мою, сделать меня нормальной женщиной, выполнить нельзя. Ничего женского во мне нет и никогда не было. Родилась я мальчиком, теперь становлюсь обычным взрослым мужчиной. Операция мне действительно предстоит, но совсем не такая, которую имела в виду врач-гинеколог в областной больнице. Надо лишь убрать небольшой дефект в строении половых органов. Такие вещи лучше делать в раннем детстве, но и сейчас еще не поздно. А мне следует заняться исправлением главной ошибки, которую допустила вовсе не природа. Ошиблась акушерка, когда то ли по неопытности, то ли по небрежности приняла меня за девочку.

Я не сомневалась, что Ирина Вячеславовна Голубева, крупнейший специалист-эндокринолог, говорит то, что есть. Да и как было сомневаться, когда мужское во мне усиливалось и нарастало, и уже все душевные силы без остатка стали уходить на борьбу с ним! Но стать мужчиной? Ни за что! Эта перспектива страшила меня…»

Закроем на время кавычки. Что бы читателю стала до конца понятна эта необычайная история, мне придется раскрыть ее биологическую подоплеку.


Сыновья и дочери

О наступившей беременности большинство женщин узнает по нарушению месячного цикла, то есть в самом начале внутриутробного периода. Будущий человек на этой стадии развития представляет собой крошечный комочек живой материи. Он так мал и так разительно непохож на себя в недалеком будущем, что прерывание беременности не воспринимается как убийство (хотя, замечу мимоходом, все больше становится людей, для которых искусственный аборт морально приравнивается к насильственной смерти). Но этот комочек уже наделен первичными признаками пола.

Строго говоря, сама жизнь зарождается под знаком пола. В момент слияния сперматозоида с яйцеклеткой предопределяется и набор половых хромосом, тот самый генетический код, который отныне направляет последовательное формирование организма по мужскому или женскому типу.

В каждой клетке человеческого организма присутствует двойной (диплоидный) комплекс хромосом. Их нормальное число – 46. Знакомая многим формула 46, XX указывает на женский кариотип, формула 46, XY – на мужской.

В 1949 году в ядрах моторных нейронов кошки были впервые обнаружены тельца хроматиновых масс. Выяснилось также, что у самцов они отсутствуют. А несколько лет спустя такие различия генетики открыли и в ядрах человеческих лейкоцитов. Удлиненные, напоминающие по форме барабанную палочку тела полового хроматина, размером 0,7–1,2 микрона, – исключительная принадлежность женского организма.

Дальнейшие исследования показали, что половой хроматин образуется в результате превращения одной X-хромосомы, после чего она теряет свою активность. Происходит это в самые первые дни после оплодотворения. Уже у 16-дневных женских эмбрионов был обнаружен половой хроматин.

Как и у всех двуполых существ, развитие организма у человека происходит дифференцировано. В сущности, каждый этап развития в значительной степени сводится именно к уточнению и углублению половой дифференцировки. Есть только один, и очень короткий к тому же период, когда плод можно назвать бисексуальным, или точнее, бипотенциальным – то есть имеющим равные возможности начать движение в обоих направления. При мысли об этом у меня всегда возникает странная ассоциация – с былинным богатырем на распутье, еще не решившим, пойти на право или налево... Для понимания проблемы, которую мы сейчас обсуждаем, этот скоропреходящий этап имеет исключительно большое значение.

Между шестой и десятой неделей беременности у человеческого эмбриона формируются половые железы – гонады. И вновь примечательный штрих: при всех различиях в строении и функционировании мужских гонад – тестикулов (или яичек, как чаще говорят в быту) и женских – яичников, на их образование идет один и тот же «строительный материал» – клетки первичной почки.

В зачаточном состоянии железы обоих типов неразличимы. Их дальнейшая трансформация зависит от набора хромосом – 46, XX или 46, XY. По их команде возникают органические структуры, несущие основную эндокринную функцию: тека-ткань у эмбрионов женского пола и клетки Лейдига – у будущих мужчин. Почти сразу зачатки мужских половых желез начинают вырабатывать андрогены – мужские гормоны, предопределяющие развитие организма, формирование внутренних и наружных половых органов по мужскому типу.

Уже на этом, сверхраннем этапе жизни понятие половой принадлежности, как мы видим, вбирает в себя различные аспекты – взаимосвязанные и в то же время достаточно самостоятельные. Генетический пол дополняется еще одним, чрезвычайно существенным компонентом – гонадальным полом.

В эмбриональном яичнике с 18–20 недели начинается образование фолликулов. К моменту рождения девочки ее яичник содержит 50–80 тысяч первичных фолликулов. Но секреторной активности на всем протяжении внутриутробного периода яичник не проявляет.

По другой модели идет формирование мужских половых желез. Яичко начинает развиваться несколько раньше. С пятой-седьмой недели закладываются первичные половые шнуры – зачатки будущих канальцев. К восьмой неделе появляются клетки Лейдига, а между девятой и двадцатой неделями они уже функционируют, активно участвуя в образовании всей половой системы.

И все же до девятой-десятой недели эмбрион как бы продолжает колебаться на рубеже бисексуальности. Он сохраняет потенциальную готовность анатомически развиться и по женскому, и по мужскому типу. У него наличествуют и мюллеровы протоки – предшественники маточных труб, матки и верхней трети влагалища, – и вольфовы протоки, которым назначено затем трансформироваться в придаток яичка, семявыносящий проток и семенные пузырьки. И вот здесь перед нами раскрывается один из величайших секретов человеческой природы – каким именно образом происходит дифференцирование внутренних гениталий.

Для того, чтобы эмбрион развивался по мужскому типу, должна поступить соответствующая «команда» от мужских половых желез. Если же по каким-то причинам этого не происходит, развитие идет по женскому типу, даже в том случае, если в клетках эмбриона присутствует мужской набор хромосом. В развитии же женских внутренних гениталий яичники никакого участия не принимают.

Женский фенотип, таким образом, является как бы нейтральным, базовым. Его развитие не зависит от генетического и гормонального пола эмбриона. А вот мужской фенотип может сформироваться только при наличии активного тестикула – мужской половой железы.

В начале 50-х годов французские эмбриологи провели серию блестящих экспериментов на кроликах. На ранних стадиях внутриутробного развития – до 6 недель – они производили кастрацию, не нарушая при этом нормального хода вызревания зародыша. Все плоды – и потенциальные самцы, и потенциальные самки – рождались после такого вмешательства с женским фенотипом. И внутренние, и наружные половые органы развивались по женскому типу. У кролика, имевшего мужской набор хромосом, ясно просматривались матка, маточные трубы, купол влагалища...

В этих опытах, технически виртуозных, было достоверно доказано, что развитие организма по мужскому типу возможно только в присутствии семенников, которые, подавив женское начало, стимулируют развитие внутренних а затем и наружных мужских половых признаков. В этих же опытах было установлено влияние центральной нервной системы на внутриутробное формирование семенников. Мозговые травмы не исключают появления у эмбрионов мужских половых желез, но эти органы развиваются в таком случае неполноценно, не обеспечивая полной маскулинизации половой системы.

Нарушения полового развития, подобные тем, что искусственно создавались в ходе этих экспериментов, нередко возникают и спонтанно. Ломается строгая логика половой дифференцировки. Развитие устремляется по третьему пути – среднему, промежуточному, совмещающему особенности двух основных.

Природе случается ошибаться уже в определении основы основ – генетического пола. Встречается немало разновидностей хромосомных аномалий: XO (Y – хромосома отсутствует), XXY, XXYY, XXX, XYY. Нарушается и нормальная численность хромосом (вместо 46 – 45 или 47), и их строение. Любой из этих сдвигов разрушает стройную последовательность дальнейших событий. Информация, которую несут в себе гены, становится спутанной и противоречивой.

Вспоминаю долгие беседы с Вадимом Павловичем Эфроимсоном, едва ли не самым выдающимся российским генетиком, истинным рыцарем науки, сохранившим ей безупречную верность вопреки всем преследованиям. Вадим Павлович утверждал, что хромосомными аномалиями половой системы в нашей стране – он имел в виду, естественно, Советский Союз – страдают не менее 350 тысяч человек.

По этой ли причине или в результате вредоносных внешних воздействий (инфекции, интоксикации, радиация и т.п.) может быть надломлен и биологический механизм, отвечающий за формирование и развитие гонад, в том числе и за их дифференцировку. Одно из характерных нарушений – отсутствие половых желез (в медицине этот порок развития носит название агенезии гонад). А бывает и по-другому – в гонадах одного эмбриона присутствуют элементы и мужские (канальцы), и женские (фолликулы).

Вспомним еще о том, что половые железы относятся к числу парных органов. В этом таится опасность резкой асимметрии, вплоть до того, что с одной стороны может развиться яичко, а с другой яичник. В моей практике встречались больные с агенезией одного яичка, при том что второе было развито и функционировало нормально. Эта половина тела – здоровая – по строению внутренних органов была такой же, как у всех мужчин. А вот с другой стороны, там, где половая железа отсутствовала, организм был подобен женскому – с развивающимся рогом матки и маточной трубой.

С подобным феноменом приходилось сталкиваться и в тех случаях, когда оба яичка по видимости были на месте. Откуда же берутся в организме женские признаки? Тщательный анализ биохимических процессов, управляющих развитием эмбриона, заставляет предположить, что где-то между десятой и двенадцатой неделей яичко плода, развивающегося по мужскому типу, выделяет какую-то субстанцию, вызывающую атрофгию женских праорганов, пока еще присутствующих, – мюллеровых протоков. Помню оживленную дискуссию по поводу характера этой субстанции. Одни исследователи считали, что это своеобразная разновидность гормонов, призванная регулировать эмбриональное развитие. Не случайно, мол, по времени этот процесс совпадает с началом функционирования клеток Лейдига. Оппоненты же, отрицающие гормональную природу этой субстанции, тоже ссылались на данные экспериментальных и клинических наблюдений. Ведь у людей, у которых с одной стороны имеется яичко, а с другой яичник, в «мужской» половине тела мюллеровы протоки атрофируются, а в «женской» – нет. В экспериментах делались попытки восстановить симметрию, искусственно вводя мужской гормон тестостерон в период формирования внутренних гениталий. Но мюллеровы протоки при этом не атрофировались.

Наконец, наступает время, когда у плода появляется еще один компонент пола. На обычный взгляд – решающий.

Примерно на десятой неделе эмбрионального развития мужской плод начинает переживать маскулинизацию, то есть формирование наружных гениталий по мужскому типу. А у женского плода в это же время исчезают мужские праорганы – вольфовы протоки. По всей видимости, механизм здесь такой: если эмбриональная мужская железа выделяет необходимые гормоны – тестикулярные андрогены – вольфовы протоки развиваются по законам мужской природы. Если же гормональное воздействие отсутствует, вольфовы протоки регрессируют. Эта зависимость подготавливает новую почву для возможных отклонений.

Порой встречается такая комбинация мужских и женских признаков: в ранней эмбриональной фазе яичко формируется нормально, но по каким-то не вполне еще ясным причинам проявляет неспособность подавить развитие мюллеровых протоков. Генетический пол плода остается мужским, признаки гонадного мужского пола тоже налицо, но из оставшихся бесконтрольными мюллеровых протоков выстраиваются женские внутренние органы – матка и ее спутники.

Существует и как бы зеркальный порок развития, поражающий эмбрионы женского пола: мужские железы у них, естественно, отсутствуют, но за счет каких-то других биохимических факторов все равно происходит атрофия мюллеровых протоков. Матке и влагалищу не из чего сформироваться.

Наконец, мы подходим к этапу образования наружных гениталий, которые до самого недавнего времени воспринимались как единственное и неопровержимое свидетельство половой принадлежности. Начинается этот этап примерно с двенадцатой недели внутриутробного развития и длится до завершения первой половины беременности.

Природа и в этом процессе действует подобно экономному хозяину, не желающему перегружать себя излишними запасами. Мы помним, как для образования мужских и женских желез она использовала одну и ту же первичную ткань. Сходный принцип прослеживается и здесь. Фрагменты наружных гениталий, такие непохожие у мужчин и женщин, выстраиваются из одних и тех же эмбриональных образований – своеобразных органических полуфабрикатов, допускающих при их применении различные варианты. У всех эмбрионов, к примеру, есть так называемый половой бугорок, которому целый ряд последующих изменений придает вид либо клитора, либо пениса. То же можно сказать и о других структурных элементах наружных гениталий. Большие губы и мошонка, мужской и женский мочеиспускательный канал – каждая из этих пар тоже имеет общую базу развития.

Как и женский фенотип в целом, женские наружные гениталии могут рассматриваться как «нейтральные». Феминизацией эмбриональных наружных гениталий управляют материнские эстрогены – женские гормоны. Возможно, участвуют в процессе и надпочечники самого плода. Поэтому если у эмбриона мужского пола яичко отсутствует или не справляется со своими эндокринными функциями, внешние мужские признаки не появятся.

Ткани различных отделов женских наружных гениталий обладают разной степенью чувствительности к мужским и женским половым гормонам. Те элементы, у которых есть прямые аналоги в мужских гениталиях, обостренно реагируют на присутствие андрогенов. Чисто женские же фрагменты – например, девственная плева – под воздействием мужских гормонов атрофируются. Их развитие возможно только на фоне достаточно высокого уровня эстрогенов. Подтверждение этому я видел на примере множества больных: при различных заболеваниях, сопряженных с усиленным присутствием андрогенов в женском организме, или после лечения андрогенными препаратами в строении гениталий происходит заметный сдвиг в мужскую сторону – гипертрофируется клитор и передние отделы малых губ.

Маскулинизация эмбриональных наружных гениталий – результат андрогенной активности мужских гонад плода. Если андрогенов в этот период не достаточно, возникает феномен неполной маскулинизации, проявляющийся во множестве разнообразных вариаций – вплоть до почти женского, по внешней видимости, типа.

Выстраивается, таким образом, длинная цепь, в которой каждое последующее звено обусловлено предыдущим. Хромосомный, или генетический пол, возникающий в момент оплодотворения яйцеклетки, диктует, каким быть гонадному полу, зависящему от гистологического строения половых желез. Задолго до рождения гонады начинают функционировать, секретируя половые гормоны и определяя тем самым гормональный пол плода. В дополнение к этому, порой особо выделяют гаметный пол, обозначаемый символическими значками &... (мужской) и &+ (женский), – под ним подразумевается способность половой железы образовывать сперматозоиды или яйцеклетки, то есть выполнять присущую полу функцию размножения.

Существует давняя традиция – прибавлять к определению «гонадный пол» словечко «истинный», подчеркивая тем самым, что не в открытых для обзора наружных гениталиях, а где-то там, в сокровенной глубине скрыта сокровенная квинтэссенция половой специфики. Однако, я полностью солидарен с теми специалистами, которые считают этот взгляд по меньшей мере устаревшим. Истина пола, на мой взгляд, как раз и заключается в его всеохватности, многомерности, сопряженности с бесконечным множеством человеческих проявлений. Но это – к слову.

Под влиянием половых гормонов у зародыша формируются внутренние репродуктивные органы и наружные гениталии. От их строения зависит внутренний и внешний морфологический пол. Оба эти компонента иногда объединяют в понятии соматического (телесного) пола. И еще один важнейший аспект: под влиянием тех же гормонов в эмбриональной фазе развития происходит половая дифференциация нервных путей и мозговых центров, от которых идет маскулинность или фемининность в психологическом понимании – то есть одна из важнейших характеристик личности. Этот аспект эмбриональной половой дифференциации остается наиболее загадочным, однако, известно, что достигается она за счет взаимодействия многих органов, включая гипоталамус и гипофиз.

«Кто родился – мальчик или девочка?» – первый вопрос, знаменующий появление на свет человека. В последние годы в его звучании нет былого трепета. Благодаря возможностям техники пол младенцев предугадывается задолго до родов. Если говорить о развитых странах, то и традиционный возглас акушерки, принимающей роды, утратил значение. В документ о рождении вносится, по существу, не результат визуального осмотра, а данные генетических проб, взятых одновременно с первым туалетом новорожденного. Однако, и теперь иногда встречается определение «акушерский пол» – как один из синонимов пола гражданского (варианты – паспортный, аскриптивный, то есть приписанный). Эта пометка в свидетельстве о рождении – первый мостик между двумя мирами, сливающимися воедино в каждом человеческом существе: миром живой природы и социумом.

Отныне, с момента рождения, половое развитие идет по двум равнозначным, равноправным руслам, то сближающимся, то расходящимся на довольно-таки приличную дистанцию. Подрастая, дети проходят предусмотренные природой этапы полового созревания и одновременно – продвигаются вперед по пути социализации. С незапамятных пор, с момента выделения человека из животного царства всегда, хоть и в разных видах и формах, входждение в общество подразумевало половую дифференциацию.

Даже в самом нежном возрасте, когда детские фигурки кажутся трогательно бесполыми, маленьких мальчиков в большинстве случаев трудно бывает спутать с маленькими девочками. Конечно, различия подчеркиваются чисто внешними средствами – прической, костюмом, привычными занятиями. Но даже одинаково подстриженные, одетые в универсальную современную одежду (джинсы, майки, кроссовки), резвящиеся в смешанных компаниях, будущие мужчины и женщины все равно выглядят по-разному. Несовпадения, до поры до времени, не слишком разительны – разная лепка лица и фигуры, разная пластика, разное звучание голосов: вы никогда не ошибетесь, кто поет – хор мальчиков или смешанный детский хор. Даже самые спортивные девчонки не бросают камень «от плеча». Даже хорошо обученным маленьким танцорам не дается свойственная девочкам мягкость и певучесть движений.

Нет никаких сомнений в том, что эти различия вырастают на незыблемой биологической основе. Хоть многие исследователи и называют детские годы «периодом покоя», когда происходит лишь количественное увеличение гонад, нет такого возрастного этапа, когда организм не испытывает никаких влияний половых гормонов. Сам генетический код диктует гонадам начальную, автономную эндокринную функцию, в каком-то смягченном, эскизном варианте действие гормонов сказывается и на внешнем облике, и на всех психических проявлениях.

И в тоже время не случайно как об отдельном, особом компоненте сложной, многоярусной структуры характеристик пола говорят о поле воспитания.

Старый обычай украшать конвертики с грудными младенцами бантами разного цвета – для девочек розовый, для мальчиков голубой – утратил в наши дни свою директивную силу, но и не выродился. Уже в этом почти бессознательном жесте – не знаю, зачем это нужно, но раз так принято, не хочу уклоняться – проявляется разный подход родителей к дочкам и сыновьям. Всем ясно: никакого отношения ни к здоровью, ни к благополучию новорожденного этот нюанс не имеет. И уж подавно не предполагается, что ребенок как-то прореагирует на цвет. Скорее люди, которым предстоит воспитывать этого ребенка, напоминают самим себе о том, как важно вырастить девочку – девочкой, а мальчика – мальчиком, и словно бы обязуются ни в чем, даже в мелочах, не отступать от этой цели.

Игрушки, которые предлагают ребенку, игры и развлечения, вкусы, которые ему стараются привить, требования, которые к нему предъявляют, – да что перечислять, все, что обращено на ребенка со стороны воспитателей, так или иначе пропускаются через призму его пола. «Ты не должен плакать, ведь ты не девочка»; «почему ты дерешься, разве ты мальчишка?» – кто сосчитает, сколько десятков или даже сотен тысяч раз проходят через наше сознание такие поучения? Ни с чем не сравнима роль родительской похвалы, поощрения, накрепко запечатлевающих в тончайших структурах детской психики весь набор житейских, этических правил. Но и в этом всегда присутствует «двойной стандарт» – за один и тот же хороший поступок, допустим, за вымытую после семейного завтрака посуду, сына и дочку похвалят по-разному. Похвала, адресованная сыну, будет, по всей вероятности, более горячей, более приподнимающей – ведь он, вызвавшись помочь матери, как бы превысил норму обычного мальчишеского внимания к ней, тогда как дочь всего лишь добросовестно выполняет то, что и без того воспринимается всеми как некий минимум ее прямых обязанностей.

Годам к трем вся сумма впечатлений, по-своему переработанных каждым ребенком, четко укладывается в картину двуполого мира, в котором сам он занимает строго определенное место. Просыпающееся к этой поре жизни «Я» изначально ориентировано на принадлежность к полу. Любой человек, попадающий в поле зрения ребенка, воспринимается им либо как один из «нас», либо как один из «них».

Забавной выглядит порой нешуточная ярость, с какой совсем маленькие дети отвергают то, что, в их системе представлений, противоречит нормам их пола: неподобающую одежду, занятия, манеры. Но свидетельствует это вовсе не о присущей возрасту наивности, а о колоссальной внутренней работе, связанной с формированием самосознания. То, что символизирует половую принадлежность, должно быть безупречным, не оставляющим ни малейших поводов для двоякого толкования! Замечали ли вы: мальчик дружит с девочками, в его отношении к ним нет ничего высокомерного, пренебрежительного, но не может для него быть страшнее оскорбления, чем если ему скажут – ты ведешь себя, как девчонка, или ты похож на девчонку.

И ведь ребенок не ошибается. Вряд ли ему кто-то внушал это специально, но он точно знает, что окружающие, и сверстники, и взрослые люди, ежеминутно экзаменуют его на соответствие общепринятым стандартам внешнего облика и поведения, соответствующим его полу. И точно так же сам он поминутно выступает в роли судьи, бескомпромиссно оценивающего других по этому признаку.

В возрасте, носящем многозначащее название переходного, первую скрипку в половой дифференциации вновь начинают играть биологические процессы. По команде, поступающей из гипоталомуса и гипофиза, гопады резко активизируется, происходит настоящий гормональный взрыв. Вызванные им физические и психические состояния настолько остры и беспрецедентны, что это заставляет многих специалистов выделять пубертатный гормональный пол особой строкой среди других компонентов пола. Ходячее выражение «противоположный пол» получает вполне зримое воплощение во внешности подростков, в которой все больше проявляется уже не просто несхожести, но и прямых контрастов. Вторичные половые признаки, перечислять которые вряд ли есть необходимость, идут об руку с эротическими переживаниями. Природа, главной целью которой вовеки пребудет непрерывность и бесконечность жизни, вплотную приближается к началу нового цикла...

Подходит к завершающему этапу и эволюция пола воспитания: формируется окончательная половая и сексуальная идентичность взрослого человека, составляющая суть психологического и психосексуального компонентов пола.

В отличие от биологических составляющих, в психологии пола нет «нейтрального», базового, самопроизвольно образующегося ряда. И духовный мир мужчины, и духовный мир женщины выстраиваются активно, целенаправленно, под жестким социальным контролем.

Исследуя общие закономерности психической или социальной жизни, мы нередко как бы усредняем объект рассмотрения, не уточняем, кто он. Просто человек, вообще человек. Но соприкасаясь с реальными людьми ( неважно, кто они – наши пациенты или сотрудники, друзья или родные), всегда вносим в эти построения поправки. Нет людей вообще – есть мужчины и есть женщины, со своими особенностями самоощущения, восприятия, мышления, эмоциональной сферы, со своим психическим аппаратом, обеспечивающим адаптацию, устойчивость (способность к выживанию). Я бы даже решился на такую категоричную формулировку: вне пола нет человеческой личности.

Принцип полового диморфизма – единства в раздвоенности, так расшифровал бы я этот термин – можно проследить во всех без исключения областях жизни, в том числе и в тех, где человек, выйдя из компетенции природы (но никогда не порывая с ней окончательно), предстает как высшее ее творение – существо духовное и общественное.

В каждом из известных истории обществ существует какое-то разделение социальных функций между полами, охватывающее и экономические основы жизни, и семейный уклад, и разнообразные формы общественной деятельности. В сущности, сам процесс воспитания в огромной степени сводится к подготовке нового поколения к исполнению половых ролей, закрепленных в писанных и неписаных законах. С огромным интересом смотрел я американский телесериал «Доктор Куинн, женщина – врач», живо воскрешающий события совсем недавнего прошлого. Ведь что такое сто лет? – Смехотворно короткий срок в человеческой эволюции!

Талантливая, энергичная девушка, дочь врача, одержима идеей, которая нам представлялась бы не более чем естественной: она хочет пойти по стопам отца, ее увлекают занятия медициной – и интеллектуально, и еще больше нравственно, поскольку минуты высшего счастья дарит ей сознание, что она помогает людям, отводит от них смерть, страдания, инвалидность. По себе знаю, какой это сильнодействующий сплав стимулов и как способен он завладеть человеческой душой.

Но проще, кажется, верблюду пройти сквозь игольное ушко, по библейской формуле, чем девушке, живущей в просвещенной стране, в придачу особо гордящейся своим свободомыслием, последовать призванию! Путь к образованию, а затем к профессиональному самоутверждению лежит через преодоление бесчисленных препятствий. Каждый шаг дается с бою, за каждым поворотом ждут новые испытания. Родные, мать, сестры, используют все свое влияние, чтобы помешать девушке сделать выбор, который в их глазах выглядит противоестественным, чуть ли не кощунственным. К лицу ли женщине, существу нежному, чистому, заниматься в анатомичке, соприкасаться с обнаженным телом, в том числе и мужским, лицезреть грубую изнанку жизни, с которой повседневно сталкивается каждый медик! Коллеги демонстративно отказываются принимать в свой круг. Пациенты оскорбляют ее недоверием.

Примечательно, что и отец, с которым зритель знакомится только по рассказам, – его уже нет в живых, – тоже, как можно понять, отдавал известную дань этим взглядам. Но у него выхода не было: слишком сильна оказалась в этом человеке потребность передать кому-то из детей то, чем он больше всего дорожил в себе. Если бы Господь послал ему сына, наследником, преемником отца стал бы мальчик. Но мужская линия рода прервалась, рождались одни только дочери, вот и пришлось – именно так это интерпретируется в фильме – воспитать одну их девочек так, как если бы она оказалась сыном. Недаром за доктором Куинн закрепилось мужское имя – все в округе зовут ее «доктор Майк», и это как бы снимает часть греха с тех, кто принимает врачебную помощь от женщины, вместо того, чтобы бойкотировать ее.

Преодоление этих стереотипов потребовало от доктора Куинн не меньше усилий и настойчивости, чем чисто профессиональное утверждение в медицине. Будь у нее другой характер – менее решительный и целеустремленный – вполне логичной и оправданной была бы капитуляция на любом этапе борьбы.

Однако сколько бы я ни восхищался феноменальной целеустремленностью героини фильма, вынужден все же признать, что обстоятельства в целом ей благоприятствовали. Она смогла получить образование, то есть существовали в стране учебные заведения, куда пусть с неохотой, но все же принимали женщин, а без этого ни о какой профессиональной карьере нечего было бы и думать. Девушка отрывается от семьи, в одиночку совершает путешествие по железной дороге через весь континент, она официально открывает врачебную практику – все это кажется окружающим нетипичным, вызывающим. Но в то же время мы замечаем, что и женщины, живущие в полном согласии со стереотипами, проявляют достаточно самостоятельности. Они бесстрашны, физически развиты, смело вступают в спор с мужчинами – их голос хорошо слышен в обсуждении общественных проблем, и если утраиваются выборы, женщины участвуют в них на равных правах. Женщина издает городскую газету, другая – содержит кафе, третья знаменита как чуть ли не крупнейший на огромной территории скотопромышленник – с железной деловой хваткой и профессиональным знанием всех тонкостей этого своеобразного бизнеса.

Ничего, кроме уважения, эти дамы в общественном мнении не вызывают. Ни в какой форме не высказываются сомнения: а женское ли это дело?

Все это нисколько не умаляет нравственного подвига героини сериала – как и любого человека, дерзнувшего разрушить стереотип предписанной ему половой роли. Первопроходцам всегда приходится тяжело, независимо от того, на какую дистанцию решаются они оторваться от общего маршрута. В любом случае массовое сознание усматривает в этом вызов миропорядку. Ведь стереотипы половых социальных ролей и связанного с ними поведения только внешней верхушечной частью просматриваются в быту и в обыденных рассуждениях, привязанных к повседневности. Корни же этих установок теряются в толще основополагающих, фундаментальных представлений о мире, о Боге, о предназначении человека.

С этим, к слову сказать, связан один из удивительнейших парадоксов сознания.

Даже малообразованные люди достаточно информированы для того, чтобы улавливать изменчивый, подвижный характер половых ролей – как и всего общественного устройства. Они далеко не совпадают в странах разной культуры, и даже в одной стране, в рамках одной культуры они видоизменяются с течением времени.

Как ни отчетлива биологическая сущность пола, она, когда речь идет о человеке, становится всего лишь канвой, по которой могут быть вытканы самые разные рисунки. Поставим мысленно рядом современного супермена и средневекового рыцаря: что общего между ними? Однако, в каждом из этих образов сфокусированы эталонные признаки мужественности, по-другому сказать, маскулинности, характерные для своего места и времени. А нынешний госсекретарь США, госпожа Олбрайт, и любимая жена восточного султана? Обе стоят на вершине преуспеяния, мыслимого для женщины. Обе задают тон в массовом сознании – на их судьбу, как на желанный образец, равняются миллионы. Но сходства между ними – едва ли не меньше, чем между каждой из этих женщин и окружающими ее в реальной жизни мужчинами...

Казалось бы, это очевидно. Но сильней очевидности то упорство, с каким мы держимся за принципы половой дифференциации, усвоенные нами в раннем детстве. Империативы пола кажутся непреложными, незыблемыми, заповеданными Богом – если мы в него верим, – либо, с точки зрения атеистов, вытекающими из основных законов мироздания. Вслушайтесь, как мы говорим. Естественное назначение женщины. Естественный долг мужчины. То есть такие же безусловные, непреходящие, как течение реки или восход солнца…

При таком множестве разнородных компонентов даже самое беглое описание пола становится достаточно громоздким. Суммировать все сказанное нам поможет несложная схема:
XY ↔ Генетический пол ↔ XX
Т ↔ Гонадный пол ↔ O
А ↔ Гормональный пол ↔ Э
&- ↔ Гаметный пол ↔ &+
М ↔ Соматический пол ↔ Ж
внутренние, наружные гениталии
вторичные половые признаки
М ↔ Гражданский пол ↔ Ж
М ↔ Психический пол ↔ Ж
М ↔ Психосексуальный пол ↔ Ж
М ↔ Социальный пол ↔ Ж

Прошу обратить особое внимание на стрелки. Они передают единство системы, последовательность и логику становления отдельных элементов: от генетической программы развития до сложнейших проявлений половой принадлежности – психических, сексуальных, социальных. Это обеспечивает цельность личности, создает базу внутренней гармонии.

А теперь попытаемся представить себе: что происходит в тех случаях, когда последовательность нарушается? Сбой в одном-единственном звене ломает всю структуру, разрушается целостность, исчезает гармония. Пол воспитания (помните как это было у Жени?) входит в противоречие с гормональным, биологические особенности организма взрывают изнутри всю психическую «надстройку»...

В своей великой стратегии природа непогрешима. Доказательство тому – непрерывность самой жизни, которую ежеминутно, со всех сторон атакует смерть. Но в частностях, увы, всемогущая природа допускает ошибки, как это свойственно любому из ее слабых и беззащитных творений.

Двойственность полового развития – одна из самых распространенных и, следует признать, наименее тяжких по последствиям. Организм, за единичными исключениями, остается полностью жизнеспособен: никакого сравнения с какой-нибудь болезнью Дауна или врожденными пороками сердца. Людей, совмещающих в себе противоположные половые признаки, мы, по инерции, называем больными. Но это неверно. Вспоминаю того же Женю: здоров, как бык! Мощный атлетический торс, неутомимые мышцы, все системы организма работают, как часы. Какая болезнь, даже из разряда самых несерьезных, позволила бы ему выдерживать изнурительный тренировочный режим, все эти адские перегрузки?

К факторам, нарушающим нормальный ход полового развития (я уже упоминал некоторые из них), чувствительны и представители животного царства. Поэтому не редкость – появление странных особей, стоящих где-то посередине между самцами и самками. Но судя по наблюдениям натуралистов, эгологов и зоопсихологов, с работами которых я имел возможность познакомиться, непохоже, чтобы этот изъян как-то им мешал! Биологическая программа, свойственная виду такого животного, оказывается усеченной, недовыполненной. Природа не допускает, чтобы допущенная ею ошибка была растиражирована и увековечена в потомстве: к размножению такие особи не способны. Но в остальном они полноценно проживают отпущенный им срок – какой уж каждой из них выпадает на долю.

Все сказанное полностью распространяется и на человека. Казалось бы, ему еще проще должно быть справляться с этой проблемой. Ведь он, в отличие от бессловесных тварей, – существо разумное, он способен разобраться в том, что случилось с ним самим или с кем-то из ближних...

Но происходит прямо противоположное. Вместо того, чтобы смягчить ошибку природы, люди наслаивают на нее свои собственные. Невольно приходит мне на память стихи Генриха Гейне, хоть и написанные по другому поводу, но полностью отражающие суть данной ситуации:

«Старинная сказка! Но вечно
Пребудет новой она.
И лучше б на свет не родился
Тот, с кем она сбыться должна…»



Старинная сказка

Сколько ей лет, этой сказке? Наверное, не меньше, чем нашей цивилизации.

В 1775 году Екатерина II, просвещенная российская императрица, получила трогательный подарок – специально для нее выполненный перевод из книги «Метаморфоз» Овидия. «Соединение Салмации с Эрмафродитом», – было написано на титульном листе. Сведений о том, почему из всего обширного текста поэмы был выбран именно этот эпизод, я не нашел. Но можно предположить, что сам феномен двуполости занимал Екатерину и литератор, оставшийся неназванным, поспешил преподнести ей отрывок из Овидия как источник информации.

«Метоморфозы» – литературный памятник, время появления которого достоверно известно. Но не забудем, что Овидий не сочинял свои истории о чудесных превращениях. Он черпал сюжеты в античных мифах, которые даже в его эпоху казались седыми от древности. Следовательно, легенда об Эрмафродите – Гермафродите, в привычной нам транскрипции – отражает самые первые впечатления человека о необычном явлении, его озадаченность и попытки найти объяснение, то есть вписать этих странных людей, не мужчин и не женщин, в картину мира, какой она рисовалась примитивному сознанию.

Как гласит миф, Гермафродит от рождения если и отличался от всех других мальчиков, то только своими высочайшими достоинствами. Дитя любви двух богов, занимавших особое место на Олимпе, он унаследовал от родителей не только имена, слившиеся в его имени (по некоторым сведениям, впрочем, первоначально он звался просто Афродитом).

Сын (цитирую по переводу екатерининских времен)
Склонность обоих имел в своей крови,
Он сердцем нежен был,
И нравом был не злобен,
А образом своим обоим был подобен,
Он станом был отец,
Лицом своим был мать,
И можно было в нем обоих познавать.


Так уже в экспозиции миф вызывает к герою отношение, ничего общего не имеющего ни со страхом, ни с брезгливостью. Точнее всего назвать это чувство почтительным восхищением. Выбор на роль матери Афродиты, богини красоты и любви, понятен без комментариев. Но и в отцы Гермафродиту, как я понимаю, был назначен не первый попавшийся. Гермес воплощал идею бесконечного движения, неопределенности, изменчивости жизни, как их представляли себе древние. Он был посредником между богами и людьми, между этим миром и царством смерти, куда сопровождал он души умерших. Несколько снижает его образ общеизвестное амплуа хитреца, ловкача, в каком он предстает во многих мифах. Но не забудем, что ловкость ума, хитрость – это не что иное, как умение манипулировать разными смыслами, таящимися в одном и том же слове, играть противоречивыми свойствами и значениями предметов и событий. Гермес ассоциировался с глубочайшими тайнами мира, манящими и отпугивающими, недоступными пониманию смертных. Недаром, не отдавая себе в этом отчета, мы поминаем этого загадочного бога всякий раз, когда произносим слово «герметичный» (то есть наглухо закрытый, непроницаемый).

Гермафродит получил воспитание, достойное отпрыска таких высокородных родителей. Он рос на горе Ида, во Фракии, в окружении заботливых наяд. В 15 лет, решив повидать свет, отправился странствовать «во области далеки». Путь его лежал в Малую Азию. Пройдя Ликию, очутился в Карии (Икарии), восхитившей его красотами своей природы.

Узрел он в ней леса, узрел долины злачны,
Узрел он озера, источники прозрачны,
И наконец пришел к источнику тому,
В котором роком быть назначено ему.


Как большинство ловушек, расставляемых роком, источник этот не внушал никаких опасений. Чистейшая вода в окаймлении зеленых берегов, прозрачные глубины, мягкое дно – «каменья острые в нем места не имели». Мог ли усталый путник пренебречь этим великолепием?

Оставив героя отдыхать на мягкой прибрежной мураве, поэма переключается на описание героини. Салмация, или Салмакида, была нимфой, жившей при этом источнике. Чарующая внешность сочеталась в ней с неистребимой ленью. Другие нимфы, вооружась копьями и луками, увеселяли себя охотой – Салмакида превыше всего ценила «нерушимый покой». Купаться в источнике, чесать роскошные волосы, убирать голову цветами, любуясь собою в зеркале вод, – других занятий она не желала. «Почто во праздности свою ты младость губишь?» – наперебой укоряли ее подруги. Но успеха не имели.

Для дальнейших событий, для того, что произошло между Гермафродитом и капризной нимфой и в конечном счете погубило обоих, эти подробности совершенно не существенны. Прекрасным видением – в своих прозрачных одеждах, с охапками цветов в «нежных руках» – предстала Салмакида перед отдыхающим на траве героем. Он не знал ничего о недостатках ее характера, как не мог догадаться и о том, что это как бы случайное появление было умелой инсценировкой: Салмакида уже его видела, уже успела в него влюбиться («узря, уже его своим иметь хотела»), но решила не попадаться ему на глаза, пока, как выражаются женщины во все времена, не приведет себя в порядок. Другими словами, порочные наклонности нимфы не могли сыграть никакой роли в том, что Гермафродит ее отверг. Зачем же понадобилось тормозить действие сообщением, никак не влияющим на развитие драматического сюжета?

Но мы забыли о том, что в тексте промелькнуло упоминание о еще одном действующем лице, возможно, важнейшем с позиции тех времен, когда рождался миф. Это действующее лицо – рок, властно управляющей судьбой всех персонажей, не только смертных, но и бессмертных. Не случайно, наверное, причины холодности Гермафродита к прелестной нимфе никак не объяснены: не его мотивы все решали. Нимфа вела себя не так, как ей было положено. На это прямо указывали ее возмущенные подруги: «Тебе ль принадлежит спокойствие сие?» – значит, кто-то имеет право коротать свой век в блаженной праздности, но только не нимфа, верная спутница прекрасной богини-охотницы, Дианы. А за строптивость положено суровое наказание: ты полюбишь, но без взаимности.

Дальше по всем правилам развивается сцена обольщения. Салмакида осыпает юношу похвалами, предлагает ему себя в жены, если же он женат, она готова довольствоваться и одной минутой счастья... Гермафродит только краснеет от смущения («но тем свой вид еще прекраснее имеет»). Нимфа же все не унимается. Когда же она начинает вымогать у юноши хотя бы братский поцелуй – но при этом зачем-то берется рукой за пояс, скрепляющий его одежду, – Гермафродит отвечает, наконец, резкой отповедью. Он твердо говорит, что надеяться Салмакиде не на что, и требует, чтобы она с этим смирилась. В противном случае он немедленно покинет эти места.

Салмакида делает вид, что покоряется. Она удаляется. Вот она уже скрылась в густых кустах... Но, оказывается, во все века люди, привыкшие ставить свое удовольствие превыше всего остального, вели себя одинаково, и даже сам рок бывал против них бессилен.

Притаившись в тех же самых кустах, Салмация подглядывает за успокоившимся возлюбленным: как он раздевается, как начинает купаться в источнике... И вдруг с криком «Не избежишь теперь желаний ты моих!» нападает на него.

Гермафродит не уступает. Начинается борьба. Юноша не может освободиться из цепких объятий, но и насильнице не удается добиться своего... Предчувствуя свое окончательное поражение, она взывает к богам – просит соединить ее «в един состав» с тем, кто пленил ее навеки.

И на удивление снисходительными оказываются боги.

Бессмертные, смягчась
Усердной столь мольбой,
Соединили их тела между собой.
Сему подобятся две ветви соплетенны,
Растущие одной корою покровенны,
Так точно их тела в объятиях своих,
Совокупилися в одно из обоих.
Уж стало их нельзя двоими называти,
Однако ж полы их льзя было познавати,
Хотя и сделались они съединены,
Но в теле стал одном,
Вид мужа и жены.


Ужас Гермафродита, увидевшего себя преображенным, отличным «ото всех на свете», не имеет границ. Даже голос, когда он начинает в отчаянии взывать к родителям, звучит теперь по-другому – «смешенно».

Но почему, хотелось бы мне понять, это новое существо все же остается Гермафродитом, а не Салмакидой? Идея принадлежала ей. Именно ее странную просьбу выполнили боги, не остановившись перед принесением в жертву прекрасного отрока. Почему же она просто исчезает в результате совершившейся метаморфозы?

Миф тут, видимо, преследует свою логику. Важнейшая его цель состояла в том, чтобы объяснить, как появились среди людей двуполые существа, гермафродиты, а с другой стороны – показать, как следует к ним относиться. Для выполнения этих задач «противная нимфа» никак не подходила, нужен был сын Гермеса и Афродиты. Вернуть ему прежний облик оказалось уже не во власти родителей. Но они нашли все-таки способ хоть немного его утешить: наделили волшебной силой источник, в котором произошло несчастье. С тех пор каждый, кто касался его вод, переставал быть мужчиной и переходил в «Ермафродитов род». Важную роль играет и подготовленное всем ходом сюжета эмоциональное восприятие героя. Он ни в чем не виноват, ничем себя не опорочил. Он не вызывает ничего, кроме сострадания и трепета перед всемогуществом высших сил, играющих судьбой человека, – то ли по высшим же, недоступным нашему слабому разуму соображениям, то ли во исполнение своих случайных капризов.

Миф, мне кажется, позволяет реконструировать отношение к интерсексуальности (это более строгий синоним гермафродитизма), сложившееся на заре цивилизации. Оно вовсе не было негативным. Фантазии древним было не занимать, они находили точнейшие образы, воплощающие их представления об отталкивающих явлениях, о злых, опасных силах природы. Античные мифы буквально кишат какими-то омерзительными существами, способными даже современного читателя привести в содрогание. Эти краски полностью отсутствуют в мифе о Гермафродите, поэтическом, светлом, при всей жестокости отраженного в нем события. Сама метаморфоза, преобразившая героя, не вызывает ассоциации с дефектом или уродством. От него не отрекаются родители, давая тем самым наглядный пример всем матерям и отцам, сталкивающимся с подобным несчастьем. Он сохраняет все преимущества своего происхождения... Уже не мифы, а более достоверные источники свидетельствуют, что сын Гермеса и Афродиты и сам считался божеством и временами его культ становился очень популярен – например, в Аттике, в I веке до н.э.

И еще на одну попутную мысль наводит загадочное исчезновение Салмакиды. Хочу сделать самый горячий комплемент наблюдательности людей, чье совместное творчество дало жизнь мифу. Они совершенно точно уловили важнейшие особенности третьего пола. Хоть в обыденных разговорах и проскальзывают нередко утверждения типа «гермафродит – это наполовину мужчина, наполовину женщина», но в действительности такое равновесие никогда не выдерживается. Даже биологически какой-то один пол доминирует – и его точное определение как раз и составляет самую сложную, но и самую важную задачу, вырастающую перед врачом. Еще четче проявляется эта закономерность в психической сфере. В согласии с природой или вопреки ей складывается самоидентификация у человека, несущего печать смешанного полового развития, но она формируется по принципу «или – или»: отчетливо женской или мужской. Ни разу не сталкивался я у своих пациентов с каким-то средним, промежуточным самоощущением, хотя, казалось бы, чего только не навидался за долгие годы. И в литературе подобные случаи ни разу не встречались.

И вновь я прихожу к выводу, что отношение к «Ермафродитову роду» в древнем мире было вполне доброжелательным. Если бы этих людей чуждались, если бы их изгоняли из общества или, тем паче, уничтожали – эти тонкие и точные подробности не могли бы запечатлеться в массовом сознании.

Интересно было бы проследить эволюцию этого отношения в последующие эпохи; но такие разыскания, боюсь, слишком далеко уведут нас от темы. Известно, что взгляды менялись, но никогда, пожалуй, не возвращались к той милосердной, поистине гуманной позиции, которая так и светится сквозь наивную оболочку мифа. Колебания шли между агрессивным неприятием, преследованием, физическими расправами – как, например, в средние века, когда в гермафродитах видели «агентов влияния» нечистой силы, – и холодным отчуждением, приводившим к изоляции.

Примечательно при этом, что буквально до самых последних десятилетий круг представлений об этом природном явлении от века к веку практически не расширялся. Обыватели знали, что «так бывает». Ученые, специализирующиеся в медицине и биологии, могли сопроводить эту констатацию подробным описанием. Но и те, и другие одинаково связывали гермафродитизм исключительно со строением наружных гениталий и набором вторичных половых признаков – и были одинаково беспомощны в рассмотрении причин, в силу которых эти аномалии возникают. И уж подавно бессильны хоть как-то помочь несчастным.

В этих условиях предубежденность была хоть как-то объяснима. Смесь любопытства с настороженностью, желание держаться подальше – нормальная реакция на непонятное, таинственное.

А что же теперь, после того, как прорыв генетики, эндокринологии сделал тайное явным, простым, объяснимым буквально на пальцах?


Без вины виноватые

Откроем на удачу еще несколько папок с историями болезней – в дополнение к истории Жени, к которой еще не раз придется мне вернуться. Сразу же уточню: я буду рассказывать в основном о гермафродитах, Женя же к этой категории не относится. Родился он с неправильным строением наружных половых органов, но они, хоть и плохо скроенные, по своей природе были чисто мужскими, как и все другие элементы половой системы. Этот не столь уж редкий дефект на медицинском языке называется гипоспадией. Нет оснований считать его проявлением половой двойственности: природа в таких случаях не ошибается, она просто не очень аккуратно выполняет свою работу.

Это сильно упрощало медицинскую проблему, но нисколько не облегчало судьбу Жени. Как и большинство наших пациентов, он прожил тяжелейшее детство, полную страданий юность – чтобы уже на пороге зрелости лицом к лицу столкнуться с немыслимо трудной задачей перехода в иной пол.

Во многом совпадает с жениной судьба другого моего пациента – Алеши, который тоже рос как девочка и звался Аней. Но характеры у них так же не схожи, как суровые северные леса, окружавшие с детства Женю, с ласковым, щедрым Причерноморьем, где вырос Алексей. Девочка Аня казалась открытой, веселой, общительной. Женя переживал свою беду в одиночку. У Алеши был союзник, даже, можно сказать, сообщник – мать. Она помогала ему хранить тайну, поддерживала, хотя тоже, как и мать Жени, ничего не делала для того, чтобы решить главную проблему своего ребенка.

«Когда мне было два с половиной года, мы жили на берегу моря, в рыбацком поселке, – читаем в записях Алеши. – Я купался в море. К этому времени я уже помнил мамино наставление, что мне нельзя купаться без трусов. Я старательно выполнял это условие (иначе меня не опускали бы купаться). Среди моих сверстников это не вызывало особых размышлений. Я их обычно всех бил. Но помню, один раз они меня довели до слез, и я с воплем: «Когда у меня уже все будет, как у мальчишек?» – кинулся к матери. Она стояла с отцом на пороге нашего дома. Дом был на горочке, волны в шторм доставали и до домов, а потому их строили на насыпи. Я смотрел на родителей снизу и плакал. Они переглянулись, отец ухмыльнулся, а мать стала мне говорить, что так нехорошо, чтобы больше этого не было, что я девочка...

В школе меня дразнили «пацан». Я не знаю, почему. Я старался вести себя очень прилично. Но мне все говорили, что я как мальчишка. Ходить я любил в штанах, это были шаровары, которые мне шила мать. Она часто спрашивала: не говорит ли кто-нибудь обо мне плохое? Было понятно, что она имеет в виду. Она очень боялась, что я чем-то себя выдам. Несколько раз я пожаловался, что меня дразнят мальчишкой. Она стала расспрашивать: почему? Что я делаю? И в конце концов запретила мне бегать в этих шароварах...

Нашими соседями была такая же семья, как и наша. Отец у них тоже пил и когда напивался, разгонял семью – жену и дочь – по всей деревне. Дочери было 16 лет, она училась в 9 классе. И была очень красивой. Мне очень нравилось ее имя и она сама. Она любила рисовать, и я тоже, приходя домой, изрисовывал всю чистую бумагу, какую находил. Рисовал цветы, деревья, пушки. Раз нарисовал отца, который бил мать. Про этот рисунок мать сказала, что так рисовать не надо, отец может обидеться. Но он, когда увидел, сказал, что правильно – раз было, значит было. Вообще он старался убеждать меня в обратном, чему учила мать, даже в мелочах. Если мать говорила «нельзя» – а говорила она это обычно по делу, – то отец всегда разрешал. Я это принял к сведению и пользовался, когда мне что-то хотелось или, наоборот, не хотелось делать...

Во втором классе я подружился с девочкой. Она мне нравилась, потому что ее звали тоже Дина. Мы много проводили времени вместе. Но я часто ее бил, а она бегала к матери (точнее, у нее была мачеха) жаловаться. Ее перестали пускать ко мне, а меня к ней. На этом дружба наша закончилась. В классе я сидел за партой с мальчиком, звали его Вова. Он был маленький, но храбрый, даже отчаянный. И нас двоих боялись. Он неважно учился, я ему помогал, и это укрепляло нашу дружбу.

Это было, наверное, самое счастливое время у меня. Я учился отлично. Четверок не было. Нарушения дисциплины мне сходили с рук, как лучшему ученику. Правда, однажды случилась неприятность. Я подрался на перемене с второгодником. Он был большой и сильнее меня, но я разбил ему нос, а он порвал мне платье. На уроке он написал мне угрожающую записку с крепкими ругательствами. Я ответил ему тоже крепко. Но когда бросал записку, это увидел учитель и прочитал ее. Это было ужасно, стыдно и страшно. Нас оставили после уроков, ну и все такое. Говорили одно: как я, девочка, мог такое написать? Но ведь после школы я все время играл и вообще проводил время с ними, с мальчишками. Этот урок я надолго запомнил.

В четвертом классе я по-настоящему влюбился. Это не шутка. Все те чувства, которые я испытал, после лишь повторялись, они мне были уже знакомы. И даже потом они были такими же. Я страдал. Звали ее Нина. Она была очень смуглая, красивая. Но она любила одного из моих друзей, Петьку. Это было очень трудно для меня. Я ей ничего не мог сказать, и так и не сказал. Женщины этого типа нравятся мне до сих пор. Иногда на улице вижу похожее лицо, и что-то внутри вздрагивает…»

Дальше Алексей описывает переезд в другую станицу. Новая школа, другие люди... Новичок казался им очень необычным, встретили его в штыки.

«К ребятам я боялся подходить. Они были какие-то злые. Как-то раз я вмешался в спор. Наверное, мои движения, жесты, интонации показались им странными. Один сказал: «Смотри, а она как пацан». Все рассмеялись. Было тяжко. Приходилось напрягать все свое внимание. Начал плохо учиться... Но где-то через полгода все утряслось. Меня приняли, и я стал душой общества... девчонок. А потом мною заинтересовался один парень из параллельного класса. Провожал домой (мы учились во вторую смену), приходил к нам по воскресеньям. Играли в шахматы, ходили в кино, на рыбалку. Мне с ним было интересно, он был умный, много знал. С ним можно было спорить обо всем. Не зазнавался, когда у меня выигрывал. Но однажды он сказал: «Знаешь, Анька, ты как парень, с тобой можно дружить, но вот мне как-то с тобой трудно. С тобой хорошо только в войну играть». И вся наша дружба кончилась. Сейчас он женился на моей подруге, часто приходит к моей матери, спрашивает, где я, что пишу».

Как правило, этих мальчиков, в которых все видят хоть и странноватых, но несомненных девочек, потоком жизни рано прибивает к спорту. Их физические данные по женским меркам кажутся незаурядными, их сразу выделяют в общей массе новичков тренера. Сами же ребята находят в спорте идеальную нишу. Их мужеподобность не так бросается в глаза в этой обстановке, в физкультурной униформе, а быстрые успехи компенсируют незаживающую душевную травму.

Не избежал общей участи и Алексей. Путь от школьных соревнований, в которых он уложил на обе лопатки не только девочек, но и всех мальчишек, до районных и краевых спартакиад оказался легким и стремительным. На Алешу обратили внимание местные корреспонденты, его имя замелькало в газетах и радиопередачах. Начинал с легкой атлетики, причем, особо блистал на самой трудной, редко кому покоряющейся 400-метровой дистанции, и это открывало перед ним самые благоприятные перспективы. Но они-то как раз его и напугали: Алеша знал, что для него слишком опасно оказываться на виду. Поэтому при первой возможности он ускользнул в тихую заводь – велосипедный спорт, менее популярный и обязывающий.

Пубертатный период принес те же самые трудности, что и Жене, и самое удивительное – такие же точно он изобрел для себя способы маскировки. Только волосы на лице не выдергивал, а выжигал, обрекая себя на еще более ужасные муки. А вот в психологической защите он избрал для себя противоположную линию. Забиваться в свою скорлупу, прятаться от людей, воздвигать между собой и ими непроницаемые стены – это ему, по складу характера, не подходило. «Веселей меня не было человека, никто не умел так всех смешить и заинтересовать. Наверное, это была особая форма мимикрии, подделки под окружающую среду. Надо было вести себя так, чтобы не вызывать к себе злого внимания». Алеша не просто контролировал себя, подавляя мужские жесты и ухватки – он настойчиво и целеустремленно лепил образ женщины. «Приходилось, когда оставался один, искать выражение лица, придавать голосу нужные оттенки и нужную окраску. Запоминать жесты девушек, позы, их реакцию на юношей. У меня все это получалось, и чем лучше получалось, тем выше поднимался тонус, появлялись приступы вдохновения – я рисовал...» Врожденный артистизм помогал Алеше: в роли женщины, я хорошо это помню, он выглядел, по сравнению с Женей, куда более органично, он гораздо лучше научился прятать страх – тот же самый, постоянно владевший ими обоими: что все построено на обмане и обман этот в любую минуту может раскрыться.

Более точно оценивал Алеша и свое состояние – собственно говоря, он почти полностью сумел самостоятельно в нем разобраться, только в одном заблуждении был тверд: он думал, что он один такой на всем свете – единственный и неисправимый урод, а потому помощи ждать бесполезно. Тем не менее, он охотно убегал в свои фантазии. То начинал мечтать о врачах-кудесниках, которые хирургическим путем превратят его в «настоящего мужика» (почему не в женщину, объяснить и потом он не мог, хотя женская самоидентификация была в нем достаточно устойчивой), то, отталкиваясь от образа Афины Паллады, богини-воительницы, бывшей одно время его кумиром, грезил о каких-то сказочных временах... «Если я вынужден быть женщиной, но люблю вещи и дела, совсем не свойственные женщинам, то уж лучше мне было бы жить во времена, описываемые в мифах, или в далеком будущем, где проблема моя не считалась бы проблемой. Я любил сказки, а потом фантастику за то, что там был другой мир, там могли происходить чудеса (в сказках – колдовство, в фантастике – наука). Я думал: там бы я был человеком. Нормальным человеком».

Но чем дальше уносили Алешу мечты, тем тяжелее было всякий раз возвращаться в этот мир, готовые его принимать только ценой изворотливости и лжи. А с каждым годом это становилось все труднее, Алеша с ужасом замечал, что становится рабом у этой суровой необходимости постоянно прятаться и врать. У него был план – поступить учиться в техникум в Туапсе. Кроме получения специальности, которая ему нравилась, цель заключалась и в том, чтобы там, среди новых людей начать носить «бутафорию» – накладной бюст. Он уже давно продумал, как выполнит эту конструкцию, как сделает ее надежной, но дома никак нельзя было ею воспользоваться. Не за одну ведь ночь появляется у девушек грудь! С этой надеждой поехал Алеша сдавать приемные экзамены, но там – о ужас! – встретил девочку из своей школы. Одной пары глаз вполне хватило бы для скандального разоблачения! И Алеша специально провалил первый же экзамен, то есть свернул с дороги, которую очень продуманно для себя выбрал, вызвал неописуемый гнев родителей, потерял целый год...

И так – любое желание, любое намерение должно было пройти (либо не прийти) жесточайшую цензуру. Можно? Или слишком опасно, а потому нельзя? Женя, мы помним, называл это состоянием загнанного зверя. Но зверю на самом деле легче. Зверь не смотрит в будущее, не прогнозирует события, не приходит в отчаяние, сознавая, что выхода нет и дальше будет только хуже.

«Я часто думал, что чем так жить, лучше умереть».

Самая, пожалуй, существенная разница между этим мальчиком и Женей заключалась в восприятии женщин. Женя был к себе несравнимо более беспощаден. Установив для себя поистине изуверский режим самоограничений, он не позволял себе даже прислушиваться к голосу плоти, не то что давать ему волю. Для Алеши, с его повышенной эмоциональностью, такое постоянное насилие над собой было попросту невозможно. За первой, лет в десять, любовью к смуглой однокласснице последовали другие увлечения, все более пылкие – и все больше приносившие ему страдания. Как назло, он обладал не частой у мужчин способностью целиком отдаваться чувству. А когда очередная красавица – художественный вкус Алеше не изменял никогда, – видя в нем верную подругу, начинала делиться с ним собственными любовными переживаниями, свет ему, в точном смысле слова, становился не мил.

Но иногда получалось еще хуже, хотя, казалось бы, что может быть хуже отчаянной и безысходной ревности? Некоторых девушек инстинкт делал на удивление прозорливыми, и они открыто вступали с Алешей в любовную игру. Алеша не мог оставаться к этому равнодушным, но не мог и включиться, он не понимал, как себя вести, какой должна быть его партия в этой игре. «Уж не лесбиянка ли она?» – думал он с ужасом. Гомосексуальные отношения в общежитиях, где ему подолгу приходилось жить, были не в диковинку, но ничего, кроме глубокого отвращения, Алеша к ним не питал.

А случалось и так, что с ним начинали заигрывать парни. Один такой эпизод разрешился просто: незадачливый кавалер дал рукам волю, Алеша его резко оттолкнул, тот упал и больно стукнулся головой – это сразу охладило его пыл. Но тут, собственно, и жалеть было не о чем. Вторая же история оказалась более драматичной. Алеше – нет, естественно, Ане – признался в любви друг, человек серьезный, умный, во всех отношениях располагающий к себе. Алеша чувствовал, что своим отказом причиняет ему самую настоящую боль. К тому же отказ этот навсегда обрывал и дружбу, которую он очень ценил, – а ведь там было настоящее родство душ, одинаковые вкусы, общие интересы...

В мечтах Алексей видел себя сильным, красивым человеком – и был при этом совсем не далек от истины, мужским стандартам красоты его внешность полностью отвечала, портила его только прическа и другие атрибуты женственности, которые своей прямой цели тоже не достигали, создавали впечатление пародии на женщину. На беду, вышел на экраны знаменитый американский фильм «В джазе только девушки», с Мэрилин Монро и Тони Кертисом. «Я сгорал от стыда. Я увидел себя со стороны. Это было ужасно», – рассказывает Алеша в своих записках. Как и Жене, при всей разнице их характеров, ему стали мерещиться косые взгляды, шепотки за спиной (а может быть, и вправду превращался в местную достопримечательность особого рода?) Как и у Жени, душой стала завладевать тоска, чувство безысходного одиночества, нежелание жить. «Бессмысленность жизни я ощущал все больше и больше. Раньше много читал. Теория относительности, квантовая механика, кибернетика, бионика – все меня интересовало. Но сейчас даже книги начали казаться мне лишними. Для чего мне они? Для чего вообще я живу? Одно дело мечтать и совсем другое – просыпаться каждый день с убийственным чувством собственной неполноценности».

Я долго размышлял над этим эпизодом, сыгравшим, по всей видимости, серьезную роль, в дальнейшем поведении Алеши. Мать, как мы помним, с ранних лет внушала ему, что он – девочка, если и не точно такая, как все остальные, то по крайней мере догадываться об этом никто не должен. И действительно – не только от соседей, вообще посторонних, но и от ближайших родственников ей удалось скрыть страшную тайну. Но то ли с Алешиным, то ли с ее собственным возрастом стали у нее появляться другие мысли. Однажды она попросила Алешу сходить с ней на луг за травой для кроликов. Вообще-то всю домашнюю работу он ненавидел и старательно от нее отлынивал, но тут момент был особый. Мать только что встала с постели, куда уложили ее отцовские побои, выглядела совершенно больной, так что отказать ей в помощи было невозможно. И вот там, на лугу, мать завела с ним странный разговор.

Сказав, что не рассчитывает прожить еще долго («отец твой когда-нибудь так и убьет»), она стала как бы напутствовать Алешу, наставлять его на будущее, которое, оказывается, было уже детально продумано. До 25 лет Алеша ничего не должен был предпринимать для устройства своей личной жизни, а после 25 лет мать разрешила ему вести себя так, как он захочет. Как же именно: выйти замуж, завести любовника или жить весело, меняя мужчин? Нет, оказывается, мать имела в виду совсем другое. «Я думаю, что ты найдешь себе подругу, которая тебя поймет и которой ты будешь нравиться, и вы будете жить тихо и хорошо».

Почему мать вдруг заговорила о подруге – после стольких лет упорного нежелания увидеть и признать истинный пол своего ребенка? Повлияли нараставшие перемены в его облике? Заметила взгляды, которые он бросал на женщин? Или сработало совсем другое – мысли об уходе из жизни заставили задуматься о том, на кого она оставит Алешу, со страшной его бедой, и ей вдруг захотелось найти себе заместительницу, как бы вторую мать?

В тот момент Алеша не стал на этом сосредотачиваться: его переполнила жалость к матери. С отцом и без того отношения были плохие – в пьяном виде он плакал над судьбой Алеши и ругал себя последними словами, а протрезвев, грозил разоблачить его перед всеми соседями и знакомыми. Теперь же он думал только о том, как защитить мать, и сумел-таки ее переубедить и настоять на немедленном разводе. Но где-то в глубине сознания слова матери о тихом счастье с подругой, очевидно, отложились, сплетаясь с его собственными неясными мечтами: рядом с подругой он, видимо, должен будет играть роль друга, то есть мужчины? Что бы ни имела в виду мать – она подсказывала решение. И в свой час оно очень пригодилось.

Час этот пробил, когда в его жизнь вошла Марина.

«Мы и в техникуме вместе учились, и велосипедом занимались у одного тренера, – читаем в записках Алеши. – Некоторое время даже жили в одной комнате. Она нравилась мне очень. Собственно, я люблю ее и сейчас (то есть много лет спустя! – А.Б.). Мы были подругами. Я ее боготворил. Она заметила не совсем нормальное мое отношение к ней и как-то отдалилась. Я переживал это очень болезненно. Не спал ночами, не ел по четыре дня. Остро, как никогда, ощущал свою неполноценность. Ради того, чтобы ее только издали увидеть, убегал с занятий (мы учились на разных отделениях). Мысль о том, что она может выйти замуж или хотя бы просто встречаться с другим парнем приводила меня в отчаяние. Я всегда был сентиментальным, а сейчас это доходило до абсурда. Я видел ее лицо везде. На улице замечал только девушек, внешне напоминающих ее. Сидя у себя за закрытой дверью, я знал, дома она или нет. Чувствовал, когда ей было больно, когда ей было плохо. У нее бесшумная походка, но я всегда знал, когда она проходит по коридору мимо моей двери. Когда меня вдруг тянуло ни с того ни с сего выглянуть в окно и я выглядывал, то всегда видел ее. Такого со мной еще никогда не бывало. Страшнее всего, что меня влекло к ней физически. Я не мог с собой справиться. Закрывшись в комнате, плакал до истерики. И рассказать об этом никому не мог. Были друзья, подруги, но кто я и всех моих мучений никто не знал.

Закончив техникум, я переселился в рабочее общежитие. По какой-то случайности и она попала туда же. Я мог каждый день видеть ее, разговаривать с ней – все легко, свободно, с непринужденной улыбкой и непроницаемым лицом. У меня тоже была гордость...

К моему удивлению и моей радости Марина не встречалась с парнями. Я это объяснил ее независимым характером и какой-то насквозь пропитавшей ее целомудренностью. Девчонки в общежитии ведут себя вольно. Прилично пьют, курят, ругаются. Ничего подобного я за Мариной не замечал. Это меня еще больше привлекало. Но я-то что мог ей предложить? Допустим, думал я, случится невероятное, и я сумею рассказать ей все о себе. Допустим даже самый фантастический вариант: она тоже почувствует влечение ко мне. И что дальше? Как мы будет жить? Она, созданная для радости, счастья, будет прозябать со мной? Прятаться? Бояться выйти со мной на улицу? Избегать знакомых?»

Ревновать себя к мужчинам Марина повода не давала. Но исключительность ситуации проявлялась и в том, что Алеша болезненно реагировал даже на сближение Марины с другими девушками. То ему казалось, что они ее недостойны, то мучился, думая, что они отнимают Марину у него... Однажды, вернувшись с соревнований, он увидел, что в его отсутствие появилась новая подруга – яркая, красивая, молодая женщина, следующая за Мариной повсюду, как нитка за иголкой. Алеше она резко не понравилась, а на следующий день он уже был уверен, что эта особа – лесбиянка. Тут же кинулся открывать любимой глаза, но вызвал только ее гнев: «а тебе какое дело?» Вспыхнула ссора, затем отношения надолго прервались.

Таких пауз, заставлявших Алексея жестоко страдать, было много за те несколько лет, что длились их странные отношения. Каждая имела свою видимую причину, но главным, насколько я могу понять, было душераздирающее несоответствие истинной природы их взаимного влечения тому, как все это выглядело внешне. Это общение, которое вполне можно назвать противоестественным, выводило их из равновесия, изнуряло. Они искали отдыха – и находили его в своих нелепых ссорах. А оказавшись врозь, оба ощущали страшную пустоту и начинали мечтать о примирении.

Но вовсе не Марина оказалась тем человеком, который, сломив отчаянное сопротивление, заставил Алешу обратиться к врачам. Как было и с Женей, в роли спасителя выступил тренер.

Истории обоих моих пациентов в этой их части совпадают до мелочей, что заставляет думать о какой-то общей закономерности, направляющей развитие конкретного жизненного сюжета. Так оно, по всей вероятности, и есть. Спорт – одна из сфер общественной жизни, где пол имеет решающее значение. И здесь в концентрированном виде выступает категорическая неприемлемость для общества малейшей неопределенности, связанной с полом. Кто ты, спортсмен или спортсменка? Ответ должен быть твердым, четким, недвусмысленным. Или – или. От этого зависят все нормативы, вся иерархия, вся система достижений и рекордов – центральный нерв спортивной деятельности. Тому, кто не в состоянии дать о себе определенный однозначный ответ, в спорте просто не места. Такого человека, без малейшего снисхождения, не задумываясь о том, что с ним будет дальше, беспощадно выбраковывают.

Приходит в голову мысль о какой-то особой, исключительной жестокости людей, заправляющих всеми делами в спорте. Но они не заслуживают такого упрека. Если того же Алешу не преследовали, не вытесняли до поры в проектном институте, где он работал после техникума, то это вовсе не было связано с добротой и гуманностью институтского начальства. Просто социальная роль сотрудника института не предусматривает половой дифференциации. Она в этом смысле нейтральна. Хотя, если внимательно присмотреться, выталкивающая сила действует и здесь, только проявляется она более мягко. Рассогласованность разных компонентов пола – носит женское имя, в паспорте записан женщиной, как женщина одевается и причесывается, а посмотрите на лицо, на фигуру, и как говорит, и как на девушек засматривается – вылитый мужчина! – рассогласованность эта бросается всем в глаза, вызывая нестерпимый зуд любопытства. Начинается слежка. Активизируются местные сплетники и сплетницы – везде есть такие всезнающие энтузиасты у которых сосредотачиваются разрозненные наблюдения и от которых вся эта информация распространяется дальше. Несчастный начинает чувствовать себя под колпаком.

Для любого человека это невыносимо, но надо же еще учитывать гипертрофированную болезненность восприятия гермафродитов! Алеша нашел очень точное выражение для своей особенности. Любую свою мысль, говорил он, я могу додумать до конца, даже самую неприятную для меня. Но ни разу я не мог представить: а что будет, если окружающие догадаются, кто я? Даже при отдаленном приближении к этой мысли сознание полностью блокировалось...

Алеша ошибался, считая велосипед тихой заводью, где он сможет уйти от контроля. Так было только пока он оставался подростком – и по внешности, и по достаточно скромному спортивному уровню. Но он взрослел, мужские черты выявлялись все более резко, а в то время развитие спортивной карьеры поднимало его все выше и выше. Укрупнялся ранг соревнований, в которых он участвовал, повышалась степень их официальности. До поры до времени удавалось изворачиваться, либо уклоняясь от врачебных осмотров, либо сводя их к самому поверхностному минимуму. Но Алеша, на свою беду, спортсменом был незаурядным. Говорили даже, что этой велосипедистке на роду написано европейское чемпионство. А за состоянием здоровья членов сборных команд наблюдение ведется пристрастно. Регулярные диспансеризации по полной программе, обход всех специалистов, подробнейшие заключения...

Алеша, от природы человек удивительно прямодушный, бесхитростный, изоврался вконец, пытаясь ускользнуть от встречи с врачами. Он шел даже на чувствительнейшие для спортсмена жертвы – например, в последнюю минуту тормозил ход велосипеда, чтобы не прийти первым, поскольку победитель должен был ехать на международные соревнования. Но исход этой неравной борьбы был предрешен.

Тренеру, попавшему в такое положение, тоже не позавидуешь. Наверняка он о чем-то догадывался, но сколько мог – молчал, не желая расставаться с талантливой ученицей. Правда, все время, полностью уподобляясь тренеру Жени, заводил окольные разговоры, как бы вымогая признание, подталкивая к мысли, что под лежачий камень вода не течет. Приводил примеры – а околоспортивные легенды полны ими, встречаются и немало всемирно прославленных имен, то угрожал дисквалификацией (косвенно, намеками, но идея была ясна), то в такой же завуалированной форме призывал пойти и полечиться. Один только раз, не выдержав, спросил прямо: «говорят, ты гермафродит, это правда?» Но даже словно бы обрадовался, когда Алеша с подобающим жаром стал это отрицать. Роль следователя, обязанного допытаться правды, была ему явно не по душе. Но суровые обстоятельства в конце концов принудили его перейти к более активным действиям.

«Мой наставник вызвал меня к себе и спросил: «Почему ты не прошла врачебную комиссию?» Это, сказал он, единственная причина, по которой меня не взяли во Францию. Я, конечно, «очень изумился», сказал, что не был только у одного врача и то потому только, что мне не сказали, к чему это приведет. Сделал обиженное лицо, обругал всех – словом, разыграл естественную сцену. Обычно его это убеждало. Но тут он стал засыпать меня прямыми вопросами: нет ли особой причины, известно только мне, объясняющей мой мужественный вид? Я попробовал вывернуться, но он был настойчив, стал расспрашивать о таких конкретных вещах, будто сам был врачом. Пришлось «расколоться»: я сказал, что бывают задержки менструаций, тогда болит голова и самочувствие ухудшается, но я и сам, мол, уже решил обратиться к специалисту-эндокринологу. Он повеселел, уверил меня, что все это легко лечится и мы еще с ним покажем, как надо ездить. Внешне я разделял его радость, но на душе скребли кошки...»

Это решающее событие – визит к эндокринологу – состоялось далеко не сразу, но тренер, помимо редкостной настойчивости, обладал еще и огромной властью. Впервые за 23 года своей жизни Алеша попал к специалисту. Правда, консультация эта едва ли не окончилась трагически. Еще одно поразительное совпадение с историей Жени, которому, если помните, было по началу рекомендовано «отрезать эту шишку»: специалистка, к которой попал Алеша, предложила ему фактически то же самое. По ее словам выходило, что пол может быть выбран по желанию, какой больше нравится, – как платье в магазине, но с ее, врачебной точки зрения разумнее выбрать женский, а лишнее, следовательно, удалить. Пациентка, мол, всю жизнь провела в женском обществе, воспитана как женщина, с этим связано и занимаемое ею положение – совсем неплохое! – а превратившись в мужчину, она будет вынуждена все начинать с нуля. Говорилось все это при первой же встрече после наружного осмотра, без генетических проб, без исследования гормональной сферы – словно дело происходило в XIX веке. Счастье еще, то врач эта не стала толкать Алешу под нож, а посоветовала поехать в Москву.

Но и в Москве повторилось то же самое, лишний раз подтвердив, что сама по себе «столичность» никаких гарантий качества не дает. Так же точно знакомство с больным ограничилось поверхностным осмотром, резюме же прозвучало еще более жестоко: изменение возможно только в одну сторону – женскую, с ограничением в виде бесплодия. «Сделать» же из Алеши мужчину медицина бессильна.

«Это меня потрясло, – рассказывает Алексей. – Я вышел в коридор, сел на стул и потерял сознание. Когда очнулся, вокруг меня суетились две медсестры с нашатырным спиртом. Потом мне сказали, что это всего лишь предварительный диагноз, что меня положат на обследование, оно-то все и покажет, а пока не стоит убиваться попусту. Но я твердо решил: что бы там у меня не обнаружили, женщиной не буду ни за что. В крайнем случае лучше останусь таким, как есть».

Похоже, когда Алеша уже лежал в клинике, готовясь к операции, мотивы этого решения были одной из самых частых тем наших с ним долгих бесед. Решение, конечно, было не просто правильным – оно было единственно возможным. Есть такие тяжелые разновидности гермафродитизма, когда соотношение мужского и женского начала и в самом деле приближается к равновесию, и тогда можно раздумывать о выборе варианта коррекции пола. Но с Алешей такой проблемы никак не возникало. Его диагноз – синдром неполной маскулинизации – говорит сам за себя. Почти все биологические признаки пола – генетический, гонадный, гормональный – у таких больных однозначно мужские. Нарушен только эндокринный механизм, благодаря которому у эмбриона должны в положенный срок сформироваться внутренние и наружные гениталии. Есть разные мнения насчет того, что вызывает этот дефект. Одни говорят о недостаточной андрогенной активности тестикулов эмбриона, то есть о слабости гормонального обеспечения этого процесса. Другие утверждают, что беда вовсе не в этом, а в нечувствительности тканей-мишеней, не подчиняющихся командам мужских гормонов. Но в любом случае важно то, что развитие плода по мужскому типу все же успевает начаться и продвинуться достаточно далеко от изначальной, женской первоосновы. Оно просто как бы останавливается раньше времени, и когда ребенок рождается, глаз акушерки не различает тех привычных форм, которые позволяют ей с уверенностью воскликнуть: «мальчик!» Ну, а раз не мальчик, значит, девочка. Эту ошибку при определении гражданского пола новорожденных с данной формой гермафродитизма совершают примерно в 97% случаев, причем, распознается она не редко только в пубертатном периоде, когда у девочки вдруг начинают расти усы и ломаться голос. Судя по тому, что уже в два года мать не разрешала Алеше купаться без трусов, у него до таких крайностей дело не дошло.

А вот его позиция: лучше остаться никем, чем превратиться в женщину – была совершенно не типичной. Противоречие между биологическим полом и социальными его компонентами, начиная с пола воспитания, мучительно, невыносимо, но, как правило, первый порыв – сохранить привычную половую идентификацию, хоть бы даже она сорок раз оказалась ошибочной. Нам еще предстоит анализ этого удивительного феномена, который я могу сравнить только с непостижимым нежеланием старых каторжников, отбывших срок, выйти на волю. Пока лишь скажу, что это одна их самых больших трудностей, с которыми встречается психоэндокринолог: преодолеть гипнотическую силу пола воспитания. Почему же Алеша оказался свободен от этого мощного давления? Наверное, вы обратили внимание – записки Жени написаны в женском роде, а Алеша уверенно употребляет мужской, хотя выполняли они это психотерапевтическую работу примерно в одной и той же, очень еще близкой к началу и очень далекой от финала фазе перехода.

Самому Алексею дело казалось элементарно простым. «Ну, я же влюбился!» – твердил он и показывал фотографию Марины, как бы в доказательство того, что красота его любимой способна мертвого поднять из могилы, а уж в живом человеке пробудить все мужские чувства – и подавно. В принципе я был с ним согласен, хоть и вынужден, ради полноты картины, несколько развеять романтический ореол, окутывающий эту версию. С каким бы трепетом ни относился я к великому чувству любви, профессия не позволяет мне забывать, что зиждется оно на гормональных процессах, лишенных какой бы то ни было поэтической окраски. Гормоны слепы. Им безразлично, кем считает себя человек, жизнедеятельность каждого они регулируют, – мужчиной или женщиной. Значит, любой индивид, несущий в крови заряд андрогенов, мужских гормонов, обречен испытывать специфическое сексуальное возбуждение в предназначенных для этого ситуациях. Но в том-то и дело, что если вы видите себя женщиной, этот первичный импульс любви должен вас ужаснуть. Вы сочтете его нелепым, неуместным, компрометирующим вас и сделаете все, чтобы его подавить в зародыше. Культурный человек – существо в этом смысле достаточно натренированное. Каждый из нас наедине с самими собой может вспомнить о постигавших его внезапно недопустимых, постыдных желаниях, в которых мы не признаемся даже под дулом пистолета. За вычетом сексуальных меньшинств, страстная взволнованность, вызванная существом одного с нами пола, принадлежит к таким табуированным, часто даже не впускаемым в сознание инстинктивным проявлениям.

Заподозрить Алешу хотя бы в легком гомосексуальном сдвиге невозможно. Я уже говорил – жизнь не раз сталкивала его с лесбиянками. «На каком-то этапе, – пишет он, – у нас в общежитии образовалась целая секта таких девушек. Пары соединялись, расходились, встречались вновь и знали друг о друге все. Меня это поразило. У них были свои разговоры, выражения, воспоминания, свои песни и даже какой-то особый ритуал знакомства и заигрываний. Я был введен в этот круг одной женщиной, которая оказывала мне усиленные знаки внимания. Она познакомила меня со всеми и сказала, что я человек свой. Через два дня все они мне смертельно надоели. Я стал избегать их». Это говорит о том, что при всей своей эмоциональности Алексей умел себя контролировать и того, с чем не мирился его разум, себе не позволял. Тем поразительнее его решимость с открытым забралом пойти на встречу своей судьбе, вызывающее во мне самое искреннее восхищение. Пациент – в точном переводе означает страдающий, страдалец. Потому сочувствие, сострадание, проще сказать жалость всегда доминируют в восприятии врачом тех людей, которых он лечит. Но в отношении к Алеше на первом месте стояло уважение. Я ведь лучше, чем кто-нибудь другой, понимал, какое бесстрашие, какая сила духа потребовалась от него, чтобы заявить о своем праве на любовь к прекрасной женщине и отстоять это право в жестокой мучительной борьбе с обстоятельствами, а еще больше – с самим собой. Тяжелейшие испытания, связанные с психологической переориентацией, он преодолел сам, без помощи, без поддержки, не имея возможности даже ей, своей любимой, рассказать всю правду о себе.

А что же, кстати, она, героиня этого романа, такого необычного, такого горького? Попытаемся поставить себя мысленно на ее место. Шесть лет ее связывала дружба с Аней, интересной девушкой, но не похожей ни на кого, и сама эта их дружба не вписывалась в существующие стандарты. Впрочем, чего только не бывает между девушками! Они выросли рядом, помнили друг друга еще подростками – а это всегда «замыливает» взгляд, он утрачивает зоркость, наблюдательность, не фиксирует даже явных несообразностей в облике и поведении близкого человека. Поэтому я готов поверить, что Марина оказалась самой доверчивой и самой недогадливой во всем окружении Алеши и не видела никакой разницы между ним и другими своими подругами.

Но тем большим потрясением должно было стать для нее открытие, что Аня – никакая на самом деле не Аня, и мало того что этот новый для нее человек давно ее любит и связывает с ней все дальнейшие жизненные планы. Никакая «мыльная опера», при все изобретательности в нагромождении внезапных разоблачений, переодеваний и узнаваний, не дает такой резкости и остроты перехода! Алеша не знал, что лучше – подготовить девушку заранее или предстать перед ней уже преображенным, с новыми документами – законным претендентом на ее руку и сердце. И никто бы на его месте не знал, что лучше. Но он в конце концов выбрал для объяснения момент перед последней поездкой в Москву, уже на операцию. Реакцию Марины он не уловил – видимо, она была в настоящем шоке. Подозреваю, впрочем, что в те минуты он был поглощен самим собой. Зная, что все точки над «и» уже поставлены, пытался вести себя как мужчина, но еще не владел ни своим психическим, ни физическим аппаратом, понимал, что выглядит карикатурно, злился. Напряжение вылилось в одну из их обычных бессмысленных ссор.

И все же Марина приехала в аэропорт его провожать, когда он лежал у нас в больнице, они переписывались, он все говорил о ней как о невесте...

«Вскоре, – рассказывает он в своих записках, – она приехала ко мне. Я волновался, как всегда при встрече с ней, нет, гораздо больше – я не знал, как она меня воспримет. Предчувствия не обманули: когда я к ней вышел, она была поражена, казалось, вот-вот убежит. Позже она рассказала, что видеть меня ей было просто страшно, но на второй день она привыкла. Я спросил: почему так быстро? Она ответила (обратите особое внимание на эту красноречивую деталь! – А.Б.), что я вел себя с ней так же, как всегда и так же на нее смотрел, и выражение лица было прежнее.

Мы гуляли с ней по городу. Мне было хорошо. Впервые я мог не следить за собой, не бояться любопытных взглядов... Мы искали гостиницу, но не нашли. Поссорились, помирились и вернулись назад, на территорию больницы. Ночь просидели на скамейке. Я рассказал ей все: что такое я сейчас, что будет потом. Ее ничто не испугало, она проговорила: «Только бы быть вместе». Расставаясь обещала ждать, сколько будет нужно... Я верю, что мне не придется больше обижаться на свою судьбу. Цепь мучений прервалась. В письмах мы строим с Мариной планы на будущее, клянемся в вечной любви...»

На этой мажорной, оптимистичной ноте заканчивается тетрадь, исписанная крупным Алешиным почерком. Его повесть имеет продолжение, но с ним мы пока немного повременим. Сейчас на очереди – другие имена, другие судьбы.

О самом раннем детстве Юрий всегда вспоминал тепло. То ли матери удалось сохранить тайну, то ли сама эта «тайна» поначалу не бросалась в глаза, но только даже наиболее предубежденные жители деревни на Юлю – а именно так в семье назвали младшую «дочь» – не обращали никакого внимания. Девчонка как девчонка, к тому же из самых тихих, застенчивых. Никогда не тянулась к мальчикам, любила играть в куклы, в дочки-матери. Особенно близко сдружилась с двумя девочками. Вместе ходили в школу, учили уроки. Только одним отличалась Юля от своих подруг – своими мечтами. Одна девочка хотела, когда вырастет, стать учительницей, другая киноактрисой. Юля же уверяла, что станет летчицей. Неподалеку от деревни был аэродром, и летчиков детям приходилось видеть часто.

И вдруг все изменилось. Девочку стали останавливать на улице, задавать ей какие-то странные вопросы. За ее спиной начались перешептывания. Дальше – больше: обеим подружкам родители запретили дружить с Юлей. Те расстроились, но подчинились: «нам сказали, что это может плохо кончится». С чьей-то легкой руки пошло гулять по деревне непонятное никому толком, но тем более страшное слово – «гермафродит» (строго говоря, к Юле не имевшее прямого отношения). Старухи принялись всех пугать, говоря, что соседство с таким человеком не к добру. Что бы плохого ни случилось – там дом чуть не сгорел, тут корова перестала доиться, – тут же вспоминали про Юлю: «мы вас предупреждали!» Беременным женщинам твердили, чтобы обходили ее стороной и уж во всяком случае поменьше на нее смотрели – «не то родишь такого же».

Лет в пятнадцать Юля сама подлила масла в огонь. Стремясь «утвердиться в женском поле», начала рассказывать про себя всякие небылицы женщине, которая слыла одной из самых заядлых сплетниц. Что у нее роман со взрослым мужчиной, офицером, что она ездит в город с ним встречаться, иногда даже остается ночевать. Для большей убедительности попыталась даже имитировать беременность, подкладывая под одежду старые платья, но вовремя сообразила, что хватила лишнего. Тогда спряталась на неделю в городе, а потом через тот же транслятор оповестила деревню, что сделала аборт. Но в итоге стало только хуже – сплетни не затихли, а сделались еще более злобными и грязными.

Может быть, рассуждала Юля, беда в том, что придуманного ею офицера никто не видел, а если это будет известный всем мужчина, это реабилитирует ее в глазах деревни? Юля наметила одного из парней и предприняла на него отчаянную, но крайне неумелую атаку. Однако из попытки близости ничего не получилось. И что самое ужасное – парень проболтался другу, тот еще кому-то, и теперь уже о том, что она не девушка, а «настоящий мужик», стали говорить со ссылкой на конкретный источник. Два месяца Юля не выходила из дому, но все равно все деревенские кумушки судачили только о ней.

Мать не выдержала и сказала: «Езжай в город». Юля послушалась, подала документы в торговый техникум. Когда проходила медкомиссию, надеялась, что врачи ей хоть что-то объяснят, но ничего не услышала. Решила сама пойти посоветоваться к гинекологу. Приговор был суров: месячных не будет, половой жизнью лучше не жить, помочь этому врачебными средствами невозможно, поскольку «это все врожденное» (?!). В тот же вечер Юля купила в магазине пузырек уксусной эссенции и выпила. «Чем так мучится, лучше совсем не жить».

Умереть Юле не дали. Врач «скорой помощи» оказался человеком участливым, внушал, что таких людей много, все они как-то живут и находят в жизни радостные моменты, советовал взять себя в руки. Но, между прочим, в том, что перед ним такая же «девушка», как и он сам, тоже не разобрался.

Юля попробовала последовать совету, но безуспешно. Снова начались гонения – может быть, и не такие злобные, как в деревне, но ведь и болевой порог после всего пережитого резко понизился. Учебу пришлось бросить. Вернулась домой. Деревня заволновалась, зашипела. И мать сдалась окончательно: «не позорь семью, уезжай, куда хочешь».

Несколько лет Юля скиталась, где придется. Иногда пыталась вернуться домой, но родители были непреклонны, и снова приходилось уезжать, куда глаза глядят. Об образовании бросила и думать, нанималась на стройки, на самую тяжелую работу. Повсюду ее преследовала злая молва, гнала с места на место. Бывали периоды, когда Юля просто бродяжничала, ночевала на вокзалах, голодала – ни нищенствовать, ни воровать она была органически не способна. Но стоило ей где-то устроиться, получить койку в общежитии, заработать немного денег, как снова о ней «начинали говорить», и она опять бросалась на вокзал и брала билет на первый же поезд. Была еще одна попытка самоубийства, к счастью, безуспешная.

А время шло, мужские черты все резче проступали в ее облике, теперь уже даже нелюбопытные люди начинали при встрече с удивлением рассматривать эту странную женщину. От полной безысходности Юля совершила поступок, сродни тому, как в 15 лет она симулировала беременность. Пошла в парикмахерскую, сделала короткую стрижку, потом купила мужскую одежду. Знакомясь, называла свое новое имя: Юрий. Она не стала считать себя мужчиной. Для нее это была игра, причем, игра достаточно опасная: ведь паспорт оставался прежним, и время от времени его приходилось предъявлять. Тем не менее поразительно долго, целых три года, это сходило. Но однажды при попытке вселиться в очередное общежитие возникло подозрение, что паспорт подложный. Пригласили консультанта в погонах. «Надо с тобой разобраться», – сурово сказал он. «Вот и разбирайтесь», – с готовностью откликнулся подозреваемый.

Так, с направлением из милиции, Юрий впервые попал ко мне.

Никаких затруднений с установлением диагноза не возникло – случай был, как иногда говорят, студенческий. Можно было только поражаться, что за 27 лет так и не нашелся толковый медик, которые прекратил бы бессмысленные страдания этого удивительно славного человека. А ведь Юра обращался за помощью ко многим. После второй суицидальной попытки с ним какое-то время даже работал психиатр... Как жалею я сейчас, что нет возможности пометить на этих страницах фотографию Юрия, в бытность его Юлей!1 Самые несведущие в медицине читатели – и те сразу сказали бы, что это мужчина. А из дипломированных врачей никто даже гипотетически не рассмотрел такую возможность...

К счастью, удалось провести необходимое лечение, скорректировать пол. Возраст уже не очень подходило для этого, но мы добились успеха. Юрий стал тем, кем и предназначено ему было быть еще до рождения.

Гораздо труднее оказалось залечить раны, нанесенные душе. Психика Юрия серьезно пострадала, слишком много пришлось ему перенести. С этим мы тоже, можно сказать, постепенно справились – в том смысле, что пациент смог вернуться к обычной жизни, определиться с жильем и с работой, самостоятельно обеспечивать себя. Он даже женился спустя какое-то время. Но какие-то незаживающие следы остались, боюсь, что навсегда...

Девочкой считался от рождения и еще один славный мальчик, которого привезли к нам из далекого горного аула. Пожалуй, не имело бы смысла подробно пересказывать перипетии этого сюжета, во многом повторяющего уже знакомые нам истории. Но дело происходило на востоке, в одной из среднеазиатских республик, и местные нравы сообщили всему происходящему особый, трагический колорит.

Мать с самого рождения этой своей дочери знала, что с девочкой не все в порядке, но даже мужу не решалась признаться в этом. Под каким то предлогом малышке запрещалось переодеваться в присутствии даже родных сестер, купаться вместе со всеми. Вот почему тайна была сохранена стопроцентно. Не только в ауле – даже в семье никто ни о чем не догадывался.

В 11 лет девочку просватали за сверстника, сына уважаемых в округе родителей. Для отца это было чрезвычайно важно.

Пока дочь росла, мать надеялась, что каким-то образом смущающие ее взгляд особенности исчезнут. Ни о какой врачебной консультации не могло быть и речи: сам факт, что девочку зачем-то повезли в город, мог вызвать в ауле кривотолки, а на репутации невесты не должно было быть ни пятнышка. Когда же стало ясно, что время никакого облегчения не приносит, а свадьба уже не за горами, испуганная женщина решилась открыться мужу. Тот долго думал, перебирал варианты. Расторгнуть помолвку? Невозможно найти для этого благовидный предлог. В противном же случае девушка будет опозорена, и не только она сама, но даже ее сестры не смогут никогда выйти замуж. Закрыть на все глаза и ждать свадьбы? Но жених не станет молчать, когда обнаружит, что ему подсунули «бракованный товар!» В любом случае позора не избежать! Единственная надежда – если найдется врач, который где-то что-то подрежет, где-то что-то подошьет, создать нормальную видимость для первой брачной ночи. А за дальнейшее семья невесты вроде бы не отвечает. Москва была выбрана не только как ведущий центр медицинской науки, но как место, очень далекое от аула, откуда до дому едва ли донесутся слухи.

Пожалуй, из всех моих пациентов, вынужденных сменить неправильно установленный пол, этот мальчик единственный был никак к этому не готов. Тем не менее он встретил ошеломляющий диагноз спокойно, даже, показалось мне, с какой-то радостью. Я даже усомнился: хорошо ли он понял, что я ему говорю? Только позже, сблизившись с ним, я догадался, что вызвало такую реакцию. Ренат, как стал он себя называть, с раннего детства завидовал братьям. Их тоже отец воспитывал в строгости. Но ведь не сравнить, насколько свободнее им жилось! Они бегали, где хотели, не отчитывались в каждом своем шаге. Они могли мечтать, строить планы. Отец был бы не доволен, если бы кто-то их них уехал из аула учиться, но при большом желании брат мог настоять на своем. А для девочки весь жизненный путь был от родного порога до дома, где жил ее будущий муж. К тому же сама мысль о замужестве вызывала у Рената какой-то неясный протест...

Пока шла подготовка к операции, которая должна была придать молодому человеку нормальную мужскую стать, пока мы возились со сменой документов, Ренат все время мечтал вслух, как вернется домой в мужском костюме, как подойдет к братьям, как они обрадуются, узнав, что их стало на одного больше. Они всегда относились к нему пренебрежительно, думая, что он девчонка. Ничего, зато теперь будут уважать!

Признаюсь, мне с самого начала не хотелось отпускать Рената в аул. Все, что я успел узнать о его семье, говорило о том, что эти люди не смогут ни понять того, что произошло, ни принять это как не подлежащее пересмотру веление судьбы. Но что я мог сказать мальчику, уверенному в том, что родные его любят и будут счастливые за него, что он везет им большой подарок, поскольку иметь сына гораздо лучше, чем иметь дочь? Да и что стал бы он делать в Москве? Ренат плохо говорил по-русски, никакой специальностью не владел, постоять за себя был не способен. Домашнее воспитание приучило его к одному – к безгласной покорности...

Как на крыльях полетел Ренат домой. А месяца не прошло – вернулся в таком состоянии, что я, признаться, не сразу его даже узнал. С диагнозом «реактивная депрессия» пришлось положить его в психиатрическое отделение. Долго не мог я вытянуть из него ни слова, да и потом связано рассказать, что же произошло, он был не в силах. Но общая картина более или менее прояснилась.

Родные были в шоке. Он твердо знали, что такого не было никогда и ни с кем – ни в их ауле, ни в соседних; что мужчина рождается мужчиной, а женщина женщиной по воле Аллаха, и нарушать ее – беспримерное святотатство; что дочь обещана в жены достойному человеку и слово необходимо сдержать. Ренат пытался что-то объяснить, показывал документы, выписки – все было бесполезно, его никто не слушал. Даже мать отшатывалась от него в ужасе, братья же вообще грозили убить. Удивительно, что ему позволили уехать: одно это показывает, в какой полной растерянности находилась семья.

Только много месяцев спустя Ренат успокоился настолько, чтобы с ним можно было обсуждать дальнейшее. Путь домой был для него закрыт, теперь он сам в этом убедился. Глядя на карту, он старался выбрать какую-нибудь самую далекую от родных мест точку... Я вспомнил о Благовещенске: мои друзья могли помочь парню устроиться, поддержать на первых порах. Собрали ему денег на дорогу, и Ренат уехал.

Целый год я получал от него чудесные письма. Казалось, новая жизнь приносит одни только радости – изумительная природа, великолепный город, чудесные люди. Я все ждал: когда появится женское имя? И дождался. Молодую женщину звали Ниной. Она была разведена, растила ребенка – Ренат был в восторге. Мы честно предупредили его: сомнительно, чтобы он когда-нибудь стал отцом, а он мечтал о детях, и вот такая удача! Ни одной тревожной нотки не проскальзывало в этих письмах, полных счастья и самых светлых надежд. Ни одного упоминания о родителях, о семье, о родном ауле. Я сам с трудом верил, что есть что-то общее между этим энергичным молодым человеком и той молчаливой девушкой в глухом длинном платье, которая робко, опустив глаза, входила в дверь моего кабинета...

В последнем письме Ренат писал, что они с Ниной обо всем договорились, назначили день свадьбы. И как я догадываюсь сами эти волнующие приготовления разбудили в его душе представления, усвоенные с раннего детства. Что за свадьба, на которой не присутствуют родные жениха и невесты? Что хорошего может ожидать семью, если ее не напутствуют добрым словом родители?

Короче, Ренат решил еще раз попытаться восстановить отношения с родителями. Не думаю, что Нина отпустила его с легким сердцем. Но что она могла поделать?

В Благовещенск Ренат больше не вернулся. Из аула он приехал в Москву, явился ко мне и потребовал, чтобы ему «немедленно вернули женский пол».

Ничего не осталось от наших контактов, от налаженного с огромным трудом взаимопонимания. Все рухнуло без следа. Я чувствовал, что ни одно мое слово не проникает сквозь бронированную стенку, воздвигнутую в сознании моего пациента. В ответ на все уговоры Ренат, с какой-то однообразной, бесцветной интонацией, повторял одно и тоже: «Я должен снова стать женщиной, иначе мне не жить». Единственное, чего мне удалось добиться – пациент мой согласился на госпитализацию. Я надеялся, что покой, лечение, общение с доброжелательными людьми – врачи и весь персонал очень тепло относились к Ренату и искренне за него переживали, – вернут ему способность здраво рассуждать.

Но и это оказалось впустую. Никакими средствами не удавалось вывести Рената из депрессии. Он плакал, отказывался от еды. Временами мне вдруг казалось, что глаза оживают, какие-то слова проникают через железный заслон. Но нет – снова слышал я то же монотонное бормотание: «Я хочу домой, сделайте меня опять женщиной».

Приехал отец с двумя старшими детьми – братом и сестрой. Они думали, что превращение уже свершилось, и цель их визита была – увезти под конвоем домой того, кого они по-прежнему считали девушкой. Кажется, никогда в жизни я не старался так кого-либо переубедить. Мы показывали фотографии, видеозаписи, читали письма пациентов – ну, хоть бы в одном сдвинуть этих людей: заставить их понять, что так бывает. Но их реакция ясно показывала, что никакие слова до них не доходят.

– Верните нашу дочь, нашу сестру. Вы не имели права так с ней поступать, даже если глупая девчонка просила вас об этом!

– Но это невозможно!

– Сможете, если захотите. Если сумели сделать ее мужчиной, значит, в ваших силах превратить ее обратно в женщину.

– Но Ренат никогда не был женщиной, поверьте! Мы провели все исследования, вот результаты – у него самый настоящий мужской организм!

– Мы ничего не понимаем в ваших бумагах. Без всяких анализов можно отличить девочку от мальчика! Пожалуйста, не тяните, нельзя больше откладывать свадьбу!

Родные Рената вовсе не были глупыми или тупыми людьми. В своем привычном информационно-ситуационном поле они были способны и ориентироваться, и осмысливать происходящее, и четко принимать решения. Но случившееся в их семье – в точном смысле слова – у них в голове не умещалось. И они защищались от этих непосильных для их разума фактов, выдвигая против них частокол надежных, апробированных понятий. Большинство из нас ведет себя именно так, сталкиваясь с принципиально новыми явлениями, и это помогает нам сохранять необходимое равновесие. Но сколько бы я не сочувствовал этим людям, Рената надо было спасть. Я даже стал преувеличивать опасность кастрации, намекал, что это вмешательство может стоить ему жизни. Нашел, чем пугать! «Пусть лучше умрет, зато о семье никто не станет говорить плохо!» – твердо сказал отец.

Самое ужасное, что точно так же думал и сам Ренат. Когда я попытался взять чуть более жесткий тон, сказал, что не могу взять на душу такой страшный грех, искалечить здорового человека, – он здесь же, в отделении, на глазах у всех попытался покончить с собой.

Как следовало мне поступить? Больной ясно, яснее не бывает выражал свою волю. Я, пытался его переубедить, исчерпал все мыслимые доводы, не скрыл ни одного из тех трагических последствий, которые неминуемо его ожидали. Хуже всего было то, что родные Рената не оставили мне никакой возможности маневра. Часто в подобных ситуациях моим главным союзником становится время. Здесь меня, что называется, загнали в угол. Отец ясно дал мне понять, что наша больница – не единственное место, где его дочери могут оказать необходимую помощь. Я знал, кто, как и в каких условиях делал женщинам аборты, когда они были запрещены законом. Совсем незадолго перед появлением Рената в клинику поступил больной, которому за очень большие деньги какой-то народный умелец пришил половой член – неестественно длинный (за это, собственно, и было заплачено, мастер работал по принципу: сколько сантиметров, такова и такса), но просто до смешного не способный функционировать. Я не сомневался: если мы проявим принципиальность, отчаявшаяся семья кинется на поиски такого же коновала. Не отпускать Рената с ними? Но его психическое состояние было вовсе не таким, чтобы я мог насильно удерживать его в больнице...

Разговоры о праве каждого человека свободно распоряжаться своей жизнью хорошо вести за каким-нибудь «круглым столом», желательно перед телекамерой. Но что делает любой нормальный человек, став случайным свидетелем самоубийства? Пускается в глубокомысленные рассуждения о свободе воли? Нет, первым делом он звонит на «скорую»... Мне же в нагнетавшейся с каждым днем драме была отведена несравненно более ответственная роль – не пассивного свидетеля, а прямого соучастника.

Если бы еще не с такой убийственной ясностью представлял я себе, что ожидает Рената через год, через десять! Этот страшный путь физической, психической, духовной деградации... Подписывая документы, разрешающие вторичную смену пола, я своими руками превращал молодого, здорового человека в инвалида, в убогое, лишенное всех человеческих радостей существо.

И я вынужден был на этой пойти. Состояние Рената день ото дня все ухудшалось, он категорически отказывался жить, если требование его не будет выполнено.

Дальнейшая судьба Рената мне неизвестна. Нашлось ли для него хоть какое-то место в жизни? Сумел ли он адаптироваться к роли, не предусмотренной в человеческом общежитии – существа среднего рода, бесполого? Остался ли нужен своей семье, когда все надежды, связанные с замужеством, разрушились?..


Как молоды мы были...

Включаю «видик», на экране возникают первые кадры. Съемка неважная, звука нет. Мы работали узкопленочной кинокамерой, в условиях больницы не было возможности установить правильное освещение, а при переносе на видеокассету появились и новые дефекты. Но Бог ты мой, какой фурор производил этот наш сугубо дилетантский фильм, когда мы показывали его на конференциях, на съездах врачей, на курсах усовершенствования! Зал вставал, гремели аплодисменты, адресованные не столько нам – действующим лицам фильма и одновременно его создателям, – сколько самой медицинской науке, сделавшей возможным невозможное. Шутка ли сказать, люди, от рождения прозябавшие под гнетом ошибочно установленного пола, возвращаются к нормальной, полнокровной жизни!

Проходят на экране знакомые лица. Вот Алеша – «ряженый», таким действительно он выглядел при поступлении в клинику, невольно вызывая в памяти все кинокомедии с переодетыми в женщин мужчинами, нелепый, нескладный, в каком-то безразмерном балахоне, с подложенной грудью. А вот он же – мускулистый атлет, в плечах косая сажень, гордая постановка головы, счастливая улыбка. Ка же мы не замечали, какое у него красивое одухотворенное лицо, какую оно излучает силу и вместе с тем необычайную доброту! Вот наш несчастный Ренат – на вокзале, уезжает в Благовещенск. Мы все тогда собрались на платформе, уверенные, что провожаем его в новую жизнь. Он тоже улыбается, светло, радостно, энергично вспрыгивает на вагонную ступеньку. Нет, лучше не вспоминать...

А вот еще один человек, оставивший огромный след в моей жизни. Ваня-Таня, под таким именем он проходит во всех моих записях. Этот как раз и мальчиком выглядел на редкость симпатичным – правда, пробыл он им всего до 18 лет, когда гладкая кожа, нежный овал лица, мягкость и некоторая расплывчатость черт не создают еще диссонанса с мужской прической, костюмом, повадками. Не сталкивался Ваня, по возрасту, и с сексуальными проблемами – а ему была уготована крайне печальная участь, поскольку мужская половая жизнь была ему от природы заказана...

Никакой половой раздвоенности Ваня никогда не ощущал. Рос здоровым, жизнерадостным мальчишкой. Среди его документов был даже военный билет, и если бы не госпитализация, то где-то вскоре он должен был уйти в армию. Правда, при постановке на учет в военкомате Ваня все же допустил небольшую хитрость. На беседы ходил он сам, а на медкомиссию попросил сходить друга, внешне на него похожего: знал, что половые органы у него устроены «как-то не так» и не то что даже стеснялся этого, а скорее боялся, что врачи по этой причине выдадут ему белый билет. А он очень хотел стать солдатом, и именно танкистом, так что когда его уловка удалась и его действительно приписали к танковым частям, считал себя довольным всем на свете. Но тут организм преподнес ему еще один неожиданный сюрприз: появилась грудь. Она и раньше-то была не по-мужски выпуклой, но это скрадывалось особенностями телосложения. А перед самой армией железы стали так быстро увеличиваться, что хоть бюстгальтер заводи!

Ваня стал бегать по врачам – искать хирурга, который удалил бы ему это безобразие. И в конце концов попал к нам.

Если отталкиваться от генетического пола, то у этого пациента он и в самом деле был однозначно мужским. То же самое можно сказать и по поводу гонадного пола, с единственным уточнением, касающимся нетипичного, неправильного расположения половых желез. Но на следующем этапе формирования признаков пола произошла авария, и процесс маскулинизации «не пошел». По уже известному нам биологическому закону, начал выстраиваться женский фенотип, хотя и он не мог восторжествовать полностью. Как и во многих других случаях, причудливая смесь мужских и женских признаков отражена в самом медицинском термине, обозначающем эту разновидность гермафродитизма: тестикулярная феминизация – то есть женское развитие на чисто мужской основе.

Почему Ваню сочли в момент рождения мальчиком? Мне очень трудно это понять. Обычно всех родившихся с этим пороком без всяких сомнений записывают девочками, и по крайней мере в детстве никаких неудобств ни им, ни их семье это не причиняет. Беспокойства начинаются уже во взрослой жизни, когда изъяны в строении половых органов осложняют сексуальную близость, а главное – когда выявляется невозможность иметь детей. Но далеко не каждый из таких мужчин, проходящих свой жизненный путь под знаком женского пола, обращается в связи с этим к врачу. Я не раз бывал свидетелем того, как тестикулярная феминизация выявлялась у больных случайно, попутно, при проведении обследований, вызванных совсем другими заболеваниями, никакого касательства не имеющими к деликатной сфере пола. Это заставляет меня предположить, что среди нам живет достаточно большое число гермафродитов этой категории, которых не тяготят проблемы, связанные с двуполостью, – либо они эти свои трудности по-другому объясняют и приписывают их действию других факторов.

Вадим Павлович Эфраимсон, о котором я уже говорил как о сильнейшем из российских генетиков, был убежден, что тестикулярной феминизацией страдала знаменитейшая английская королева Елизавета. В доказательство он ссылался на ее портреты, на редкостную для женщины силу характера, но самым показательным казался ему известный эпизод, когда Елизавета велела казнить своего любовника, причем не отставного, а действующего, к которому, надо полагать, она была привязана. В пылу спора он ее оскорбил, произнеся загадочные слова: «Вы, Ваше Величество, так же кривы душой, как и телом». Конечно, замечание обидное, но не настолько же, чтобы лишать дерзкого жизни! Такое радикальное решение, уверял меня Эфраимсон, могло быть подсказано не задетой гордостью, а именно опасением, что любовник, если уж он вышел «за рамки», разгласит ее секрет, известный только тем, кто видел Ее Величество без одежды...

По злой иронии судьбы отец Вани относился к тому распространенному типу мужчин, для которых настоящий ребенок – это сын, наследник, продолжатель рода, а девочки хороши, только как бесплатное приложение к нему. Детей у них в семье было чуть ли не четверо, и все только потому, что и в первый, и во все следующие разы на свет появлялись дочки. Наконец, родился Ваня! Отец ликовал, и чем старше становился мальчик, тем значительнее делалось для главы семьи сознание, что у него есть сын, он воспитывает сына. Можете представить себе состояние этого человека, когда мы вынуждены были сказать ему, что Ване показано изменить пол! Он в буквальном смысле слова не давал нам работать, грозил жаловаться прокурору – «отнимают единственного сына!» И если бы решение в самом деле зависело от него одного, наверняка одним глубоко несчастным человеком на свете было бы больше.

Но тут исход конфликта зависел от Вани, а он как раз поверил нам безоговорочно. Конечно, ему было очень тяжело, он плакал, как ни противно это было его мальчишеской натуре, – трудно сказать, отчего больше: от страха ли перед отцом, от крушения привычного самоимиджа или от мысли, что никогда не сможет стать танкистом... Но стать женщиной согласился без колебаний.

Смонтированные «встык» кадры – Ваня, каким он был, и он же, преобразившийся в Татьяну, – ошеломляют. Но киноряд не передает ощущение времени, а именно стремительность перемены оказалась просто фантастической. Едва начались регулярные инъекции женских гормонов, как стало заметно, что перед нами появляется другой человек. А четыре месяца спустя трансформация перешла черту полной неузнаваемости.

Есть характерные штрихи поведения, связанные с полом, которые наши пациенты отрабатывают в себе сознательно. У них обостряется зрение. Они начинают замечать то, что никогда раньше у них в голове не фиксировалось. Прическа сразу видно, какая: мужская или женская. Но есть еще и специфические жесты, когда он или она поправляют волосы. Кроме очевидных различий между рубашкой и блузкой, пиджаком и жакетом, есть у каждого пола и характерный рисунок движений: как надевают эти вещи, как снимают, как поправляют завернувшийся лацкан или манжет.

В фильме есть трогательные кадры – медсестра учит Тоню (вчерашнего Толю) накладывать макияж. Руки у Тони небольшие, изящные, но кажутся грубыми и неуклюжими – так неловко держат они эти крошечные кисточки, такие странные пассы совершают, накладывая тон и пудру на сосредоточенное, напряженное лицо. Так же беспомощен, помню, был Женя в обращении с бритвой, когда я заставил его отказаться от изуверской привычки выщипывать волосы на лице, и так же старательно учился.

Еще одна пара рук на экране, выдающих всепоглощающий азарт ученичества – Валя, так, помнится, стали звать этого новоявленного молодого человека, учится играть в домино. Не в смысле освоения правил, их он знал и раньше, учение заключается в выработке у себя мужской пластики – в посадке, в том, как руки удерживают кости, как со звучным хлопком впечатывают их в стол... И поразительной отчетливостью вспомнился мне сейчас день, когда мы снимали этот бесхитростный эпизод. Валя – кстати, тоже лыжница – была при поступлении, как и положено, помещена в женское отделение, но ей там было явно тяжело, она ни с кем не контактировала, появилось даже подозрение – не развивается ли у нашей пациентки депрессия? Поскольку дело все равно шло к перемене пола, мы махнули рукой на формальности, и Валю перевели на другой этаж – к мужчинам. Предварительно мы сходили с ним (да, теперь так и надо было говорить: с ним) в магазин мужской одежды, в парикмахерскую, где над его головой славно потрудился старый опытный мастер. И когда вечером того же дня я заглянул в мужское отделение, Валю было не узнать. Оживленный, общительный – свой среди своих! – он сидел за столом с тремя «доминошниками». Казалось, что он целиком поглощен игрой и не думает ни о чем, кроме выигрыша. Но я заметил, что краем глаза он то и дело посматривает на руки своих партнеров и изо всех сил старается им подражать. Я не поленился сбегать к себе в кабинет за кинокамерой...

Но не в этом заключается для меня самое интересное. Так, в сущности, ведут себя все люди, попадая в новое место, в непривычную среду – если только у них нет специальной сверхзадачи «выделиться», заявить во всеуслышание о своей непохожести на окружающих. Именно это имел в виду и Алеша, когда рассказывал, как добивается своей неотличимости от девушек в их пластике, в манере вести себя с молодыми людьми. Когда я впервые приехал из Сибири в Москву, тоже ловил себя на том, что веду себя не совсем так, как дома, перенимаю мелкие и мельчайшие детали поведения, характерные для москвичей, думаю об этом, присматриваюсь, тогда как сами столичные жители действуют в автоматическом режиме. Я знаю, что многие актеры, добиваясь глубины психологического перевоплощения, идут тем же самым путем – заостряют внимание на походке, на жесте, на том, как общаются руки с различными предметами, и это создает не только внешнюю схожесть с заданным образом, но и точный внутренний настрой (если не ошибаюсь, именно это имел в виду Станиславский, говоря о правде физического действия).

Самыми же значительными мне казались сдвиги, которые не контролировались пациентами и вызывали у них самое искреннее изумление, когда мы обращали на это их внимание. В фильм вошли уникальные кадры. Мы сняли Ваню, когда он играл в больничном дворе в снежки. Мы даже не думали о том, как пригодится вскоре этот материал, и он не следил за собой – бросал взапуски, как привык, как бросают все мальчишки: от плеча. Спустя короткое время (зима не кончилась, снег не успел растаять) в том же прогулочном дворике мы снимали Таню. И вдруг я заметил, что сам бросок у нее стал другим – не от плеча, а от локтя, откуда-то из-за уха, как бросает большинство женщин. При этом сама Таня не чувствовала никакой разницы и вообще меньше всего в этот момент думала о том, на кого она похожа.

До госпитализации Ваня жил у тетки. Все там его устраивало. Когда же мы встретились с Таней спустя какое-то время после выписки, я узнал, что она перешла в общежитие. «Почему? – удивился я. – Ты же сама говорила, что тетя о тебе заботится, квартира неплохая». Помявшись, Таня объяснила, что тетка «водит мужчин». Ее, Таню, эти визиты никак не беспокоят, но все равно присутствовать при этом неприятно, и само отношение к родственнице из-за такого ее поведения сильно испортилось. «Где ее гордость? Где ее самолюбие?» – горячилась Таня, видимо, напрочь забыв, что лишь считанные месяцы назад теткина нравственность заботила ее меньше всего на свете. Ни в одном, самом искусном эксперименте не могла бы так реально выявиться разница между мужской и женской психологией!

Работая с Ваней-Таней, я невольно забывал о неимоверных трудностях задачи, какую мы вместе взялись решать, – настолько эти трудности никак не проявлялись внешне. Возьмем хотя бы такое обстоятельство, на первый взгляд, привходящее: нашим пациентам приходилось немало времени проводить в психиатрической больнице, правда, среди не самых тяжелых больных, но все равно в обстановке, мягко говоря, специфической. Зарешеченные окна, закрытые двери, которые можно открыть только специальным ключом, соседи по палате, не всегда ведущие себя адекватно... Хорошо ли было подвергать такому испытанию людей, абсолютно здоровых психически? Это справедливая постановка вопроса, но и неуместная в то же самое время. Другой возможности не было ни у меня, чтобы оказать помощь этой группе пациентов, ни у них, чтобы необходимую им помощь получить. Ни одному из многочисленных учреждений Москвы их своеобразный «профиль» не соответствовал. Мы как бы делили их между собой – наш НИИ психиатрии Министерства Здравоохранения РСФСР и академический институт экспериментальной эндокринологии и химии гормонов. Там их обследовали, ставили им диагноз, если нужно – оперировали, там же начинался сложнейший процесс психологической адаптации, но эндокринологи со своими проблемами справлялись намного быстрее, чем мы со своими, вот и приходилось забирать их к себе, закрыв глаза на то, что в психбольнице, строго говоря, им делать совершенно нечего.

Были среди моих пациентов люди более терпеливые, менее терпеливые, но таких, как Таня, не было вообще. Он вела себя так, будто жизнь ее состояла из одних удовольствий. Рядом с ней и другим становилось легче – сам достаточно унылый больничный интерьер становился, кажется, светлее от ее лучезарной улыбки. Все наши сотрудники души в ней не чаяли, больные завидовали тем, кто лежал с ней в одной палате – она умела и утешить, и успокоить, и выслушать, и помирить. А ведь всего 18 лет исполнилось девочке, и собственная ноша у нее была – никому бы мало не показалось.

Позволю себе небольшое отступление.

Как-то раз, много лет назад, работая над статьей для научного сборника, я подытожил свои наблюдения над одной многочисленной группой своих пациенток. Интересовали меня в тот момент не медицинские, а чисто человеческие их характеристики – свойства личности, особенности поведения в общении с другими людьми, психологически обусловленные приметы судьбы. Безусловно, каждая из этих женщин имела немало и своих индивидуальных, ей одной присущих черт, не говоря уже о разнице в возрасте, социальном и семейном статусе, профессиональном и житейском опыте. Но сквозь эту обычную для любой человеческой группировка пестроту все равно отчетливо проступали контуры единого, высшей степени обаятельного портрета.

Ключевое слово в обрисовке этого типа – сила. Колоссальная внутренняя устойчивость, способность переносить, не сгибаясь, беспощадные физические и психические перегрузки. Эти женщины спокойны, доброжелательны и дьявольски работоспособны, причем, одинаково хороши и в ситуации аврала, штурма, и в размеренной, будничной деятельности, когда результат достигается за счет долговременных нудноватых усилий. Эмоциональность делает их яркими, запоминающимися, но не заставляет попусту, как иногда говорят, трепыхаться, паниковать, запугивать себя и других существующими и надуманными проблемами. В трудных жизненных ситуациях люди инстинктивно тянутся к ним как бы под крыло, и они обычно не обманывают ожиданий. Впрочем, рядом с ними хорошо и при ясной, штилевой погоде. Они отзывчивы, предельно тактичны, великолепно чувствуют партнера и собеседника, охотно приходят на помощь. Злобность, завистливость, истеричность, демонстративность в их характере, как правило, на нуле. И это не только укрепляет симпатию и доверие к ним у окружающих, но и благотворно сказывается на их собственном физическом здоровье. Статистически подтверждается, что болеют они реже и болезни переносят легче, чем те, чьи души гложет червь зависти и злобы.

Обаяние незаурядной психобиологической силы, которую все вокруг ощущают, хоть и истолковывают по-разному, способствует естественному возвышению этих женщин. Сам ход событий выдвигает их в формальные, а еще чаще – неформальные лидеры. По другой, тоже, к сожалению, распространенной схеме, на них, как на неиссякаемом источнике энергии и надежности, начинают вульгарно паразитировать. Причем, именно их устойчивость, умение выносить невыносимое оказывает в таких случаях плохую услугу. Расклад сейчас таков, что ни один человек, независимо от пола, не может быть застрахован от прискорбной участи иметь спутником жизни алкоголика. Но другие так или иначе выбираются из кабалы – либо разводятся, либо ломаются. А эти, строго по генеральному чертежу своей натуры, терпеливо и с достоинством несут крест.

Когда я впервые сделал это обобщение, под наблюдением у меня была не маленькая, но и не слишком большая группа – 30 женщин. За прошедшее с тех пор время число таких пациентов у меня возросло многократно, но общее впечатление не переменилось. Вот и теперь: мы, как это часто формулировалось лет семь назад, живем в другой стране, по другим законам и любим повторять, что сами стали неузнаваемы. Я же все больше убеждаюсь в том, что поведение, образ мыслей, открытая обзору мотивация могут изменяться, вслед за обстоятельствами, но в тех фундаментальных психобиологических структурах, которые определяют тип личности, человек всегда остается самим собой.

Сейчас модно искать объяснений земной жизни на небесах, подводить под непонятное астрологические концепции: расхожая психологическая типология ставится в зависимость от знаков Зодиака. Простое сопоставление дат рождения моих пациенток отметает любые предположения на этот счет. А уж в том, каковы были обстоятельства рождения, в каком окружении, в какой среде проходило детство, каких принципов придерживались воспитатели, совпадений просматривается еще меньше. Хотя бы потому, что знаков Зодиака – всего двенадцать, а социально-психологические факторы, формирующие личность, могут комбинироваться в неисчислимом множестве вариантов.

Но один общий типологический признак, общий знак у всех этих женщин, похожих по характеру, друг на друга, как родные сестры, все же есть. Не астрологический, не какой-нибудь кармический. Я бы назвал этот знак гормональным. У каждой пациентки в карте записан один и тот же диагноз: синдром тестикулярной феминизации. Тот же самый, что у Вани-Тани. Если ориентироваться на генетический и гонадный пол, все они – мужчины. Но исходя из строения внутренних и внешних половых органов имеют все биологические основания считать себя женщинами.

Получается, что именно интерсексуальность становится почвой, на которой вырастает этот интереснейший, в высшей степени жизнеспособный, ценный с позиций любого общества человеческий тип. Ненормальное, противоестественное, противоречащее основополагающим законам природы и общества соединение двух начал, которые, согласно тем же законам, должны быть четко и последовательно разведены, служить украшению человеческого рода!

Я долго думал над этим феноменом, который может раскрыться до самого дна только перед психоэндокринологом. Да, все эти женщины относятся к тому глубоко несчастному, гонимому, неприкаянному меньшинству, которое известно под вызывающим самые дурные ассоциации названием – гермафродиты. Может ли быть гермафродит красив? Может ли он вызывать восхищение? Может ли иметь преимущества в решении крупных, судьбоносных, если вновь воспользоваться ходячим словцом, проблем? Пользоваться особым авторитетом, служить живым примером, вести за собой людей? Кажется, что даже задавать вслух подобные вопросы жестоко – так издевательски они звучат по отношению к таким людям, как Женя, Юра, Алеша. Да в каждом их слове, когда они начинают рассказывать о себе, сквозит глубочайший надлом. Сам их облик, общий рисунок поведения производит впечатление неискоренимой ущербности!

До того, как профессионально заняться проблемой смены пола, я не раз сталкивался с гермафродитами. Как и любой, наверное, врач. Что и понятно: если определенный процент в поколении приходиться на людей, занимающих промежуточное положение между мужской и женской его частями, то в той же примерно пропорции они должны появляться и на приеме у терапевтов, хирургов, стоматологов... и у психиатров. Я не задумывался специально над тем, почему среди них так много неустроенных, неопределившихся, «не вписавшихся», постоянно попадающих под колеса жизни. Но если бы меня впрямую спросили об этом, я бы, наверное, сказал, что все это – печальное, но закономерное следствие органических нарушений, вызванных ошибкой природы. Гермафродитам на роду написано быть безнадежными аутсайдерами, неадаптированными, некоммуникабельными. Знаете, что такое аномалии умственного развития? Ну, а это тоже аномалии развития, но только полового. Не то же самое, но где-то рядом.

Погружение в психоэндокринологическую проблематику, позиция действенной помощи, которую я стал занимать по отношению к гермафродитам, заставили меня в корне изменить этот глубоко ошибочный взгляд. И самое глубокое влияние оказали именно контакты с пациентками, страдающими синдромом тестикулярной феминизации. Впрочем, «страдающие» здесь – не более чем дань привычной для медика форме высказывания. Я уже говорил, что гермафродитизм – не болезнь. А в данном случае интерсексуальность вообще становится дополнительным фактором здоровья и силы. Я не знаю, прав ли был Эфраимсон, заглазно, через несколько веков поставивший этот диагноз английской королеве. Но он мог быть прав, вот что здесь принципиально важно. Генетический мужчина, принявший за счет гормонального сдвига женский облик и воспринимаемый миром как лицо женского пола, может прекрасно выглядеть на любом престоле. Делать любую карьеру, властвовать над умами, привлекать сердца...

Но где же искать объяснения? Что делает эту разновидность гермафродитизма исключением из общего ряда? Может быть, все дело в каком-то особо благоприятном гормональном фоне?

И тогда потихоньку, исподволь я начал еще одно важное исследование. Пользуясь тем, что наше общение с пациентами длится годами, я стал фиксировать все, что рассказывали они мне о своем детстве. Нелегко было систематизировать этот огромный по объему материал, рассыпающийся на тысячи мелких фрагментов – не рефлексированных, не переработанных детским сознанием подробностей давно канувшего в прошлое бытия. Но постепенно из крошечных осколков стала складываться цельная картина.

То, что они «не такие, как все», большинству гермафродитов известно с тех самых пор, до каких дотягивается их память. Очень часто (как в случае с Алешей) они узнают об этом от родителей, но бывает, что родных опережают дети, проявляющие, как известно, обостренный интерес к различным особенностям человеческого тела. Иногда сам ребенок, рассматривая себя с тем же самым любопытством и сравнивая то, что видит, у других и у себя, начинает доискиваться объяснений. Но до поры до времени это открытие эмоционально не окрашено. «Я не такой» не равнозначно «я плохой».

Рубеж проходит где-то в 4–5-летнем возрасте. Не столько в каких-то словесных формулах, сколько на уровне ощущений появляется убеждение в своей неполноценности. Если ребенка дразнят, «обзывают», как выражается Женя, если он слышит разговоры, которые если не содержанием, пока для него недоступным, то интонацией ясно доносят до него отношение взрослых, если родители удерживают его дома, препятствуют контактам с другими детьми, то все вроде бы становиться понятным. Но я столкнулся с несколькими историями, когда такое приниженное самовосприятие вырастало изнутри. «Никто мне этого не внушал – я сам это понял».

Есть много наблюдений за тем, как формируется психический статус у других обиженных судьбой детей – маленьких инвалидов. Они тоже растут с сознанием своего изъяна. Им недоступно много из того, чем беззаботно пользуются здоровые сверстники, они не могут участвовать в общих играх, их атакуют со всех сторон любопытствующие и жалостливые взгляды. Все это тоже создает питательную почву для формирования стойкого убеждения в своей неполноценности, и так зачастую и происходит. Но бывает и по-другому – в душе больного ребенка рождается жажда самоутверждения, стремление к достижениям, способным компенсировать то, чего не по своей вине он лишен. Несчастье может быть не только причиной слабости, но и источником силы! В моих же записях, относящихся к гермафродитам, нет не одного подобного примера. Как можно предположить, в этом проявляется исключительная, беспримерная сила внутренней потребности в том, чтобы занять определенное место среди мальчиков-мужчин или девочек-женщин.

Мы все испытали на себе действие этой силы, что никак не отложилось в нашем сознании. Точно так же едва ли мы могли бы рассказать, как именно ощущаем силу земного притяжения. Чтобы получить о ней чувственное представление, надо попасть в космос, пережить состояние невесомости...

Ни взрослый человек, ни маленький ребенок не может существовать, зная, что он – отщепенец, он – «хуже всех». Начинаются инстинктивные поиски форм приспособления. Я насчитал три способа, которые можно считать типовыми.

Первый основан на вытеснении – одной из самых распространенных защитных реакций психики, великолепно описанной Фрейдом. Страшное знание исчезает, и ко всему, что может его реанимировать – к вопросам, замечаниям, насмешкам – ребенок становится глух. А вместе с тем им овладевает навязчивое желание на каждом шагу получать подтверждение, то он ничем не отличается от других. Если считать главной добродетелью ребенка послушание, то это образцовые, эталонные дети. Они раболепно выполняют все требования старших, никогда не получают замечаний, ни в чем не проявляют собственную волю и характер. Личность превращается в воск, из которого даже не очень сильные и ловкие руки могут вылепить, что угодно. Гордость, самолюбие подавляются. Насмешками, оскорблениями, унизительными прозвищами этих детей можно довести до слез, но они быстро успокаиваются, обида сразу же забывается, стоит кому-нибудь походя погладить их по головке.

Детство не оставляет в памяти тяжелого следа, но оно, строго говоря, никогда не кончается. Вырастая, эти люди остаются глубоко инфантильными, зависимыми. Они не способны принимать самостоятельные решения, активно строить свою жизнь.

Другой характерный способ защиты я бы назвал самоотрицанием. Дети замыкаются в себе, сосредотачиваются на переживания своего «уродства», «безобразия», «никчемности». Они словно бы спешат настолько отравить себя этим остро негативным отношением, чтобы стать нечувствительными к любой грубости и недоброжелательности со стороны окружающих. Но тем самым обрекают себя на одиночество, на тусклое, безрадостное существование.

Наблюдений такого рода у меня немного, но это позволяет говорить о том, что этот тип встречается редко. Ведь я проводил исследование среди своих пациентов, а чтобы ими стать, требуется проявить хотя бы минимум активности, желания улучшить свое положение, что несовместимо с постоянным самобичеванием. Подозреваю, что век таких людей короток. Они живут, пока есть кому хотя бы элементарно о них позаботиться.

Женя, Алеша – они демонстрируют нам третий способ защиты, встречающийся, по моим данным, наиболее часто. Алеша, как мы помним, назвал его мимикрией. Ребенок вступает с окружающим миром в сложную и опасную игру – наподобие шпиона, заброшенного во вражескую страну, он выдает себя не за того, кто есть. Как он это делает, мы уже знаем, но поразительно то, что действуя в одиночку, ничего не зная о себе подобных, о прибегает к тем же стандартным способам маскировки, что и они.

Конспирация дает ему возможность занять вполне приемлемые жизненные позиции, развить интеллект, достичь экономической независимости. Но финал этой игры предопределен, она никогда не кончается победой отчаянного игрока. И дело даже не в том, что с возрастом камуфляж становится все более бессмыслен. Один обман тянет за собой другой, одна ложь требует подкрепления другой ложью, и в конце концов наступает момент, когда личность уже не может противостоять этому нагромождению неправды.

Все три способа защиты по своему характеру детские. В их основе, хоть и в разных формах, бегство от действительности, замена продуктивных решений бессознательными психологическими комбинациями. Но так ведь и время появления этих защитных реакций – ранее детство, когда даже несравненно более простые проблемы непосильны для едва проснувшегося разума. Показательно другое: с течением времени они не меняются. В двадцать лет человек ведет себя так же, как привык в пять. И это – первый симптом серьезной психической деформации.

Еще один вопрос все время напрашивался: почему, встречая со всех сторон открытое неприятие, никто из моих пациентов никогда не взбунтовался? Мы же знаем, как это обычно бывает с детьми и в особенности с подростками, попавшими под пресс неблагоприятных обстоятельств. Их протест может принимать дикие, необъяснимые формы, оборачиваться хулиганством и явным криминалом, но без труд прочитывается истинный смысл – человек отвечает злом на зло, он предъявляет обществу свой суровый счет, требует от него исправления ошибки. Почему же в нашем случае не срабатывает эта, казалось бы, всеобщая закономерность? Изучение множества биографий привело меня к такому выводу: мешал страх. Парализующая боязнь оказаться в полнейшей изоляции, быть отвергнутыми даже теми немногими людьми – родителями, приятелями, – которые проявляли хотя бы видимость понимания и сочувствия.

Обратил я внимание и на то, что упреки в жестокости, обращенные к окружающим, далеко не всегда подкреплялись конкретными фактами. У многих гермафродитов в такой форме проявлялась сильнейшая мнительность – они все истолковывали в невыгодную для себя сторону. Смотрит на них соседка в упор – значит рассматривает, подозревает. Посмотрела и отвернулась – тоже плохо, это она делает вид, что ничего во мне не замечает. Две женщины о чем-то разговаривают, улыбаются – конечно же, речь идет обо мне, это надо мной они смеются. Не ладятся отношения со сверстниками – десятки могут быть для этого причин, но тут объяснение всегда наготове: «Это потому, что я такой.»

Я уже говорил: убийственный силлогизм «я не как все, следовательно, я плохой» не требует каких-то специальных толчков извне. Он выстраивается самопроизвольно, в особенности когда болевая точка лежит в области пола. Тут по-другому обозначается проблема. Чтобы сознание своего частного недостатка не перерастало в тотальный комплекс неполноценности, с ребенком нужно работать, помогать ему психологически справиться со своей бедой. Примерно так, как работают мои коллеги и обученные ими родители с детьми, имеющими какие-то физические изъяны. «Да, ты плохо слышишь, но смотри, какой ты способный, как быстро все запоминаешь, как легко решаешь задачи, какие у тебя ловкие, умелые руки», – всегда можно найти, за что зацепиться, что обыграть, чтобы повысить самооценку.

В рассказах же моих пациентов ничего подобного не промелькнуло ни разу.

Да, положа руку на сердце – все они выглядели людьми, мягко говоря, странноватыми, нередко ущербными. Очень трудно бывало вступить с ними в общение, выбрать нужный тон. Но я все больше и больше убеждался – такими они не родились, в том смысле, что никакие их биологические особенности не ответственны за эту психическую изломанность. Она целиком – продукт комплекса социальных условий. И эту гипотезу, с моей точки зрения, полностью подтверждает пример моих же собственных пациенток – тех самых, которым удалось счастливо избежать общей трагической судьбы «Ермафродитова рода». Они не испытали неразрешимых трудностей половой самоидентификации, им незнакомо осталось непереносимо тяжкое состояние отверженности, отщепенства. И большего, при прочих равных условиях, для полноценного формирования личности не потребовалось...

Просматривая сейчас, после долгого перерыва, наш старый фильм, я обратил внимание на то, что не бросалось в глаза раньше: на его мажорное, оптимистическое настроение. Все улыбаются! Врачи, медсестры, пациенты, их родственники... У меня самого в кадре такое лицо, будто мы снимали рекламный ролик, а не фиксировали на кинопленке строго научную информацию. Я подумал: если бы лента была звуковой, какая музыка подошла бы в качестве фона? И тут же уловил внутренним слухом: «нам нет преград ни в море, ни на суше...»

Конечно, мы все были тогда если не молоды, то намного моложе, чем сейчас, вот первое объяснение. И под стать свойственному этому возрасту, ощущение простора, огромных перспектив была ни с чем не сравнимая творческая радость, приносимая нашей работой. Мы чувствовали себя первопроходцами, первооткрывателями. Никто до нас (в нашей стране, имею я в виду, но в условиях «железного занавеса» такие оговорки никакой роли не играли) не вступал в единоборство с природой, провинившейся перед нашими пациентами, и уж подавно никто не выходил из этой схватки победителем. У нас же, черт возьми, это хорошо получалось!

К нам приходили люди, в буквальном смысле слова вытесненные из жизни, в состоянии внутреннего конфликта крайней степени тяжести, когда единственным и уже желанным выходом кажется самоубийство. И мы могли не только проливать слезы сочувствия над их страданиями: мы снимали их проблему, дарили им новую жизнь. Это ли было не чудо?

В одной из моих научных статей, написанных в те же годы, когда снимался фильм, об этом сказано так: «Причины, вызывающие необходимость перемены пола, связаны с нарушениями биологической базы личности, что затрудняло или делало невозможным овладение многими поведенческими, эмоциональными и культурными моделями поведения, принятыми в обществе в качестве эталона мужественности и женственности...

Как только у пациента появлялась четкая установка на смену пола, резко менялось все его поведение. Потребность к преобразованию захватывала все его существо. Анализ ситуаций позволял найти нужные ходы в сходных жизненных коллизиях и добиваться намеченной цели. Во всех случаях это была активная борьба за свой новый жизненный статус...

Из забитой девушки, которая боялась сказать громкое слово, выходил решительный, энергичный организатор производства, руководитель большого объекта. Робкое существо, которое пряталось от постороннего взгляда, превращалось в красивую, полную здорового кокетства девушку...

Смена пола является высоко гуманным актом, позволяющим личности не только избавиться от мучительной для нее ситуации, приводящей порой к суицидальным действиям, но и найти свое место в обществе. При этом зрелый индивид в состоянии осмыслить, что с ним происходит, и дать отчет о своих ощущениях, переживаниях, своем отношении к окружающей действительности, об изменениях своего поведения, о своих новых взглядах, интересах, желаниях. Более того, некоторые пациенты способны смотреть на себя «со стороны», что в сочетании со специальными методами обследования делает акт смены пола поистине уникальной моделью, позволяющей проследить многие стороны социализации личности, в том числе и некоторые моменты, носящие обычно неосознанный характер. К этому следует добавить, что новая половая роль устанавливается в удивительно короткие сроки (от 1 до 6 месяцев). Тот путь, который у ребенка занимает годы, в наших наблюдениях можно проследить как в фильме с замедленной съемкой...»

Последний абзац раскрывает еще одну важную особенность нашей работы, тоже питавшую всеобщий энтузиазм...

Наблюдая за разнообразными отклонениями полового развития, мы получали возможность проникнуть в святая святых живой природы – разобраться, как устроены механизмы протекания этих процессов, какие биологические и социальные факторы управляют половой дифференциацией психики, как сочетаются они между собой. Вопросов у нас тогда было куда больше, чем ответов, а обычные исследования нормальных, так сказать, мужчин и женщин не всегда позволяли их получить.

Чтобы хорошо рассмотреть форму предмета, недостаточно его ярко осветить. Нужно еще добиться того, чтобы характерные подробности выявила, подчеркнула тень. Так и здесь. Мы убедились, что отступления от заповеданных природой правил часто обнажают перед исследователем проблем, скрывающиеся под маской привычности, обыденности. Ошибка природы позволяла глубже осмыслить ее истинный замысел. Нетипичное, ненормальное, порой даже гротескное приоткрывало перед нами окно, позволявшее заглянуть в непознанный мир человека.

В одном из эпизодов нашего фильма появляется прелестная женщина, настоящая красавица – Маргарита. Залюбоваться можно изысканными очертаниями ее фигуры, блеском лучистых глаз. «Всех линий таянье и пенье», как точно определил поэт пластическую квинтэссенцию женственности.

А при первой нашей встрече, которая произошла совсем незадолго перед этим, Рита в свои 20 лет выглядела угловатым, не сформировавшимся подростком. Постричь, переодеть – вылитый мальчишка! И в этом сходстве заключался большой намек на правду: по хромосомному полу, как и Таня, эта девушка родилась мальчиком. На месте, как и положено, оказались мужские половые железы, только сформировались они с функциональным пороком. Тестикулярная ткань не обнаружила способности вырабатывать половые гормоны. Нашего с вами образования уже должно быть достаточно, чтобы предугадать дальнейшее: развитие органов, по которым при рождении определяется пол ребенка, пошло по «нейтральному», то есть женскому типу. Акушерка вполне могла обратить внимание на некоторые признаки маскулинизации – например, на увеличенный клитор. Но то ли она оказалась недостаточно опытной, то ли мыслями в тот момент парила где-то далеко – никаких сомнений у нее не возникло. Ну, а родителям и подавно не могло прийти в голову, что их хорошенькую, здоровенькую девочку требовалось бы назвать не Ритой, а Васей или Петей.

До пубертатного периода все так и пребывали в неведении. Ни внешним обликом, ни характером, ни привычками Рита не отличалась от сверстниц. Была послушной, исполнительной девочкой, никому не доставляла хлопот. Училась средне, но из класса в класс переходила без затруднений. В коллективе чувствовала себя легко, безропотно выполняла общественные поручения, но к лидерству никогда не стремилась.

Только в одном, рассказывала впоследствии Маргарита, обнаруживалась ее скрытая до поры до времени органическая особенность. Девочке было неведомо чувство страха. У нее не сжималось сердце, когда ей, совсем маленькой, читали страшные сказки, став постарше, она бестрепетно воспринимала пугающие истории, от которых бледнели ее подружки. Могла отправиться ночью на кладбище, купаясь, заплывала далеко от берега. В этом, подчеркивала Маргарита, не было никакой бравады, она не ощущала внутреннего напряжения, какое обычно бывает связано с решимостью преодолеть боязнь. Было, по ее собственным словам, «внутреннее безразличие», «недопонимание опасности».

По всей вероятности, если бы с девочкой в то время близко познакомился опытный психолог, он отметил бы и другие штрихи, заставляющие предположить некую эмоциональную недостаточность. Но причин обращаться к психологу не было. Ребенок спокоен, ведет себя так, как по мнению старших, ему положено, ни с кем не конфликтует...

Тревоги начались, когда у сверстниц Риты появились первые признаки полового созревания. Почему не приходят менструации? Почему не начинает формироваться грудь? Время шло, а превращения в девушку, чего сызмала с волнением ждут все девчонки, даже не намечалось. Рита росла, но внешне оставалась такой же, какой была в 10–11 лет. И это в конце концов заставило ее обратиться за советом к эндокринологу.

После углубленного обследования был, наконец-то, поставлен диагноз: дисгенезия тестикулов (евнухоидная форма). Сам этот термин указывает на двойственность половых признаков, сложное переплетение мужского и женского начала. Приставка «дис» («dys») означает нарушение, порок, в данном случае – порок развития (точное значение латинского слова «genesis»). Смысл лечения должен был свестись к преодолению этой раздвоенности.

Несмотря на однозначность генетического пола и наличие мужских половых желез, все специалисты, принимавшие участие в обследовании, сошлись на том, что доминирует у этой пациентки женское начало. «Достроить» ее половую сферу в этом направлении можно было за счет более простых и щадящих методов, в частности, хирургических. Что же касается психологических аспектов пола, то тут вообще не возникало никаких сомнений. И по самоощущению, и по душевному складу, по манере вести себя Маргарита полностью соответствовала тому, что значилось в ее документах. Складывалось даже такое впечатление, что ни в какой психологической коррекции вообще нет необходимости – обычная, «беспроблемная» девушка, готовая добросовестно исполнить любую роль, традиционно назначаемую представительницам ее пола...

Эндокринологи, исходя из своих соображений, включили в план лечения гормонотерапию. Начались регулярные инъекции женских гормонов, и «гадкий утенок» буквально на глазах превратился в очаровательную девушку. Мало того, что фигура приобрела женские очертания, движения стали мягкими и плавными – откуда не возьмись, появились красивые, пышные волосы, ожили и по-особому заблестели глаза. Я заметил, что Маргарита испытывает волнение, разговаривая с молодыми людьми, пытается с ними кокетничать, что раньше было ей никак не свойственно. Сексуальные переживания вообще до сих пор были ей совершенно не ведомы. Теперь, накануне менструации, ее впервые посетили яркие эротические сновидения.

Но истинное чудо перевоплощения для меня заключалось не столько в этих метаморфозах, сколько в стремительной психологической трансформации.

И прежде никто не считал Маргариту человеком черствым, бессердечным. Она были внимательна к родным, всегда готова прийти им на помощь. Но только теперь ей самой стало понятно, что во всем этом она проявляла себя не более чем примерной ученицей. Она была хорошо запрограммирована – какие слова следует произносить в тех или иных случаях, каких жестов требуют различные житейские ситуации. Но за этим безукоризненным поведением не было душевного тепла, спонтанных эмоциональных импульсов.

Встречаясь, например, с родителями или с сестрой после разлуки, Рита демонстрировала живейшую радость – но только потому, что так было принято в их семье. Так на ее глазах вели себя другие. На самом же деле она никогда не грустила, отрываясь от дома, и никогда не торопила дни, мечтая о возвращении. Душа молчала – так же, как в ситуациях, способных вызвать страх. То же происходило и в случаях, когда кому-то из родных требовалась помощь: «Я знала, надо помогать другим, делал все правильно, но как-то холодно, без души», то есть без живого соучастия, без сострадания, даже когда близкий человек оказывался в беде.

Насыщение организма женскими гормонами – процесс, по своей природе чисто биологический, – пробудило душу, вывело ее из спячки. Захотелось вдруг прижаться к матери. Вспыхнула неизведанная теплота к местам, где прошло детство и ранняя юность, – они стали казаться самыми милыми и красивыми. Рита заметила, что теперь она другими глазами смотрит на детей. Как девушку, не обремененную домашними нагрузками, Риту и раньше часто просили присмотреть за детьми, и она, в соответствии с прочно усвоенной программой поведения, с готовностью соглашалась. Нянькой была надежной, внимательной, усердной. Кто же мог догадаться, что за этим скрывается бесчувственная, холодная исполнительность робота? «Когда дети плакали – собственные Ритины слова, – я старалась их успокоить, но той жалости, какую я испытываю сейчас к маленьким детям, к этим беспомощным комочкам, я никогда не ощущала».

Во время наших бесед Рита часто жаловалась, что ей не хватает слов – слишком яркими и пронзительными оказывались новые впечатления. А ведь ничего в сущности, вокруг не изменилось, та же обстановка, те же люди... «Мир стал другим», «все трогает меня глубже и ярче», «я ощущаю даже скорость, с какой возникают и угасают в моей душе разные эмоции, могу оценить их глубину»... Мне казалось, что пациентка достаточно внятно передает свое душевное состояние, но ей, захваченной новыми, непривычными переживаниями, формулировки казались слишком бедными.

Подъем на новый уровень эмоциональной восприимчивости, к счастью, не оказался преходящей реакцией на лечение. Маргарита осталась и дальше жить в этом неожиданно распахнувшемся перед ней многоцветном мире. И мир этот принял ее со всем радушием. Вскоре я узнал, что Рита вышла замуж и счастлива. Единственным напоминанием об ошибке природы навсегда осталась невозможность стать матерью. Конечно, это огромное лишение. Но сильные духом, жизнерадостные люди всегда находят способ компенсировать его для себя...

Итак, состоялся нечаянный эксперимент, ставший возможным благодаря исключительному стечению обстоятельств: длительное развитие структур головного мозга, начиная с внутриутробного периода, в условиях недостатка половых гормонов; адекватная чувствительность к ним тканей и органов, в первую очередь нервной системы; достаточно быстрый темп их нарастания в организме – своего рода гормональный удар; и не в последнюю очередь – высокий интеллектуальный уровень пациентки, ее способность к самоанализу.

Что же показал опыт? И до него связь между гормонами и эмоциональной сферой человека была очевидной. Но понять характер этой связи, разгадать ее внутренние закономерности казалось задачей непосильной. Наблюдения, тесты, прямые интервью, сопоставление мнений людей, соприкасающихся с данным человеком в разные моменты его жизни – все это мало что давало. Каким бы подробным и точным ни получался психологический портрет, не проясненными оставались пути формирования составляющих его черт. Что определяет природа, органика? Что появляется благодаря воспитанию и самовоспитанию? Что привносят никем не предусматриваемые обстоятельства, поминутно рождающиеся в бесконечном потоке жизни? И как размотать этот сложный многофакторный клубок таким образом, чтобы в руках оказалась одна-единственная, ни с чем не переплетающаяся нить – влияние гормонов?

Экспериментаторы, работающие с лабораторными животными, действуют в таких случаях с жестокой целеустремленностью. Они удаляют одни ткани и органы, вживляют другие, вводят в кровь препараты и вытяжки – конструируют как бы заново организм, в котором присутствуют только интересующие их взаимосвязи. Помните смелые опыты на кроликах, позволившие французским эмбриологам разгадать загадку внутриутробной половой дифференциации? Слово «эксперимент» есть и в нашей профессиональной лексике. Но означает, оно, естественно, совсем другое. Любое воздействие на человеческий организм допустимо лишь при том обязательном условии, что оно отвечает конкретным задачам лечения.

Нарушение полового развития, с которым появилась на свет Маргарита, – явление, встречающееся во врачебной практике достаточно редко, если же учесть обширную внутреннюю дифференциацию, счет, возможно, вообще пойдет на единицы. Но благодаря этому частному случаю приоткрылось окно, ведущее к одной из величайших в мире тайн – к тайне личностного своеобразия, пусть это касалось всего лишь некоторых черт личности. Но зато опыт получился таким прозрачно чистым, как только может примечтаться самому добросовестному экспериментатору.

В том, что ток половых гормонов растопил душевный холод, резко усилил яркость эмоционального восприятия, для меня не было большого открытия. Мне неоднократно приходилось наблюдать за действием половых гормонов, да и элементарный здравый смысл подсказывает, что они прямо предназначены для такой «работы». Но удалось продвинуться дальше – получить достоверное подтверждение причастности эстрогенов к инстинкту самосохранения, к оберегающему человека чувству опасности, к такому сложному душевному состоянию как ностальгия. Четко обозначился и тот радикал, который половые гормоны вносят в формирование социально запрограммированных поведенческих установок, лежащих далеко в стороне от сексуальной сферы: подчинения моральному долгу, заботы о детях, помощи ближнему.

Чистоте эксперимента во многом способствовало и то, что для Маргариты результат гормонального лечения явился полной неожиданностью: она никак не была настроена на какие-либо перемены, так что «почудиться» ей ничего не могло. В отличие от большинства наших пациентов, эта девушка никогда не чувствовала себя несчастно. Чем-то она напоминала героиню трогательной оперы Чайковского, Иоланту – слепую принцессу, не ведавшую о своей слепоте, а потому уверенную, что и другие довольствуются лишь слухом и осязанием. Так и Маргариту никогда не огорчала скудость ее духовного существования – ничто не подсказывало ей, что все может быть по-другому.

Фильм напомнил мне еще об одном опыте, выросшем из спонтанно возникшей ситуации. На экране – Ваня-Таня с грудным младенцем на руках. Она располнела, черты лица несколько удлинились, во всем облике появилась размягченность, свойственная беременным на последнем сроке и только что родившим женщинам (один наш врач, человек прямой и грубоватый, выразился еще более определенно: «Смотрите, как наша Танюша обабилась!»). Но ведь известно, что ни забеременеть, ни родить мужчина не может, а в биологическом смысле организм Вани-Тани остался во многом мужским. Что же случилось?

Тане посчастливилось с замужеством. Но ни муж, ни она сама не представляли себе семейной жизни без детей. Выход был один – усыновление. Так поступают многие. Но именно потому, что их опыт был у Тани перед глазами, ей хотелось сохранить все в строжайшей тайне. Вообще-то симулировать беременность нетрудно, но очень рискованно. Подойдет время «рожать», а ребенка не окажется. Но тут пришли на помощь мы, использовали все свои связи с городскими медицинскими службами. Только с одним условием: Таня позволит наблюдать за собой, будет безропотно сдавать анализы и отчитываться обо всех своих ощущениях. Рассчитали сроки, заручились обещаниями, наладили связи с роддомами. У каждой женщины есть близкий круг, претендующий на получение информации с первого дня задержки. Таня и в этом проявила предусмотрительность.

И вот с того самого момента, как начали отсчитываться недели этой псевдобеременности, в анализах стали появляться признаки характерного гормонального сдвига. Таня, как и прежде, принимала эндокринные препараты, но менструации у нее прекратились. В журнале наблюдений записаны жалобы на тошноту и эпизодические головокружения. Увеличились грудные железы, резко потемнели ореолы сосков.

С усыновлением все прошло гладко. Таню поместили в роддом, она увидела ребенка, ей дали его подержать – и организм отреагировал на это, как на самые настоящие роды. Появился озноб, поднялась температура. Есть не хотелось, но мучила жажда. Ощущалось резкое напряжение в грудных железах. В последующие три месяца вес увеличился на 6 кг. А через полгода – тоже в соответствии с природным календарем – началось обратное развитие процессов, характерных для последового периода.

Ни у кого из окружающих не появилось и тени сомнения в том, что и беременность, и роды были настоящими.

Возможно, вам вспомнился широко известный феномен мнимой беременности, при котором тоже на пустом месте возникает полная иллюзия этого состояния. Сходство, действительно, есть. Но есть и одно принципиальное отличие. В случае мнимой беременности сама женщина свято верит в то, что ждет ребенка. А Таня знала, что это не так, – она всего лишь играла роль. Так же прилежно и старательно, не упуская из виду ни одной мелочи, как осваивала женскую роль после смены пола. Она изменила режим питания, стала читать книги об уходе за новорожденными, делала специальную гимнастику, выбирала фасон платьев, старалась больше бывать на воздухе, естественно много говорила о предстоящем событии – все ее поведение соответствовало этой искусственно созданной ситуации. И такая игра оказалась убедительной не только для подруг и соседей, но и для ее собственной эндокринной системы, которая отреагировала на нее, как на самую настоящую беременность.

Первым у Тани появился мальчик. Но ей очень хотелось иметь дочь, да и вообще она считала, что детей должно быть минимум двое. Так что спустя пару лет, на тех же условиях, мы повторили тот же опыт. И он дал тот же самый результат.

К тому времени уже была достигнута полная ясность в том, как действуют гормоны на психическую сферу, в том числе и на поведение человека. Но есть ли обратная связь, влияет ли психика на деятельность эндокринной системы? Это казалось вероятным, шли разговоры, выдвигались гипотезы, но многофакторность, многорядность обоих процессов, психического и эндокринного, смазывала картину. И снова наша врачебная работа дала уникальную возможность подобраться к самой сердцевине явления. Мы впервые с такой наглядностью увидели, как работает эта обратная связь, как без всякой биологической подсказки, реагируя на одни только психические импульсы, включается эндокринный механизм.

А вот еще одно лицо появляется передо мной на экране. Ирина Вячеславовна Голубева, профессор-эндокринолог, единственный в своем роде специалист, связавший все свои научные и врачебные интересы с гермафродитизмом.

Далеко не каждый врач может работать с этой группой пациентов. Милосердие, доброта, желание помочь страдающему человеку – эти качества вообще неотделимы от нашей профессии. И все же есть разница между самым внимательным врачом и, допустим, матерью больного, его женой или другом: врач сосредоточен прежде всего на своих лечебных проблемах, а личные трудности, жизненные обстоятельства, интимные переживания больного охватывает как бы боковым зрением. Да и откуда бы в ином случае он брал время и силы на выполнение своих прямых обязанностей! То же – и в отношении готовности лечиться, готовности соблюдать предписания, которых не хватает очень многим людям. Есть какая-то граница, которую врач не может и не должен переходить, – между областью врачебной компетенции и личной волей и ответственностью пациента.

Профессиональное общение с гермафродитами перечеркивает эти не писанные, но четко исполняемые правила. Врач чаще всего становится первым в их жизни человеком, кому они рассказывают о себе все, и долго еще продолжает оставаться единственным. Чтобы что-то получилось, отношения должны быть глубоко личными. Ведь невыносимо тяжкий груз страданий, обид, недоумений по поводу несправедливости жизни врач должен разделить с пациентом по меньшей мере пополам. Кому угодно можно сказать: я тебе все объяснил, предупредил о последствиях, теперь решай сам. С этой категорией больных такая отстраненная позиция неуместна. Ведь многие из них приходят к нам, дойдя до такой предельной степени отчаяния, когда следующим, самым простым и логичным шагом кажется самоубийство. Если подходить с правовыми мерками, психически они не больны – то есть полностью дееспособны, могут нести все бремя ответственности за свое будущее. Но фактически это не так. Когда ты видишь перед собой человека, полностью дезориентированного, растерянного, пребывающего в плену чудовищных заблуждений, все разговоры о суверенности личности начинают казаться пошлейшей демагогией. Вопрос стоит так: ты врач, должен принять за этого больного правильное решение и суметь его выполнить. В противному случае жизнь этого человека навсегда останется на твоей совести.

В той давней статье, на которую я уже ссылался, говорилось о том, как чудодейственно активизирует пациентов установка на смену пола. Говоря об этом, я ничуть не погрешил против правды. Но чтобы такая установка появилась, нам обоим с Ириной Вячеславовной Голубевой порою требовались годы.

Записки Жени, с которых я начал эту главу, особенно интересны тем, что показывают эту тяжелейшую борьбу изнутри – шаг за шагом. Сейчас самое время к ним вернуться. Итак, первый раунд. И первый острейший конфликт. Позиция пациентки (пока пациентки) однозначна: любой ценой остаться женщиной. И к этой цели Женя идет с тем же фанатичным упорством, с каким в недавнем прошлом завоевывались спортивные победы.


Быть всем – или оставаться ничем

«– Все равно вы должны мне помочь, – твердила я.

– То есть подвергнуть тебе кастрации? Ведь то, о чем ты просишь, означает именно это, – снова и снова объясняла Голубева. – А что потом? Мужские признаки исчезнут. Но женщиной ты не станешь. Как и до сих пор, будешь всего лишь играть ее роль. Замуж не выйдешь. Здоровье потеряешь. А путь в большой спорт уж точно себе перекроешь. Хочешь ты этого?

Но я стояла на своем.

Пригласили на совет еще одного специалиста – немолодого подвижного профессора, беспрерывно курившего трубку. Потом он стал самым близким мне человеком, но поначалу... «Видишь, как хорошо! – вскричал он, услышав, как меня зовут. – И менять ничего не придется!» Я сразу поняла, что он имеет ввиду, и еще больше ожесточилась.

В конце концов договорились, что на полгода я уеду домой, и если не передумаю, врачи сделают то, о чем прошу.

Как прошли для меня эти месяцы, лучше не вспоминать. Пришлось обо всем рассказать дома. Впервые мы открыто обсуждали эту тему. Мать, сестры – у них в голове не укладывалось, что дочь и сестра может превратиться в сына и брата. Но сказали они то, что, наверное, и я сказала бы на их месте: врачам виднее, как они советуют, так и надо поступать. Но переступить через себя я была не в состоянии.

Когда вернулась в Москву, со мной пришлось разбираться психиатрам. Профессор – тот самый – навещал меня постоянно.

– Ну как, изменился твой взгляд?

– Нет. И не пытайтесь меня переубедить. Будет все, как я хочу.

– Но ты понимаешь, что я не могу дать согласие на то, чтобы тебя изувечили, даже по твоей собственной воле?

Короче, мы оба оказались в тупике. И тогда он предложил поставить опыт. Лечь в мужское отделение под видом мужчины и под вымышленной фамилией. Пожить среди мужчин. Побыть в мужской роли. “Что ты теряешь?”»

Женя – прерву ненадолго его рассказ – абсолютно точно характеризует создавшееся положение. Действительно, создалась патовая ситуация. Мне было бы проще, если бы я имел дело с тупым упрямством. Но тут было другое. Женя не столько оборонялся от меня, сколько наступал. И у него не было недостатка в аргументах, которыми он и меня пытался сломить, и в самом себе поддерживал сознание собственной правоты. Да, это был сильный противник!

«Прекратите давить на мою психику! – писал он мне из одного больничного корпуса в другой, где помещалась наша лаборатория: чтобы внести какое-то разнообразие в наши изнурительные дискуссии, я попросил его изложить свои доводы на бумаге. – Я прекрасно понимаю, что вы хотите мне только хорошего, чтобы я испытала все человеческие радости, хотите, чтобы я имела семью, детей. Я была бы самым счастливым человеком на земле, если бы это могло сбыться, но только оставаясь при этом женщиной. Я также знаю, что Вы хотите компенсировать все мое ужасное прошлое счастливым будущим. Но своего мнения я не изменю. Я знаю, что мне будет трудно. Как женщина я буду – ноль, то, что сделают мне – фикция, не более. Но мне будет легче, чем это было раньше, и к такой судьбе я готова. Вы говорите, что и череп и фигура у меня останутся мужского типа. Но при чем тут это? Кроме Вас, никто никогда не обращал внимания на форму моего черепа. Мне достаточно того, чтобы у меня удалили то, что мне не нужно, оформили то, чего недостает. Совсем хорошо, если путем пластической операции удастся сгладить мои резкие черты лица. И все, большего мне не требуется. Я не собираюсь, А.И., проводить свою жизнь на пляже. К тому же я – лыжница, много работала над развитием своих мышц. И если бы вы сравнили фигуры балерины Надежды Павловой и лыжницы Галины Кулаковой, тогда увидели бы, насколько они отличаются, первая – совершенство женской фигуры, вторая – одни мышцы...

В общем, А.И., каким я хочу видеть свое будущее, Вам хорошо известно. Решение это окончательно. Я взрослый человек и в состоянии понять, на что иду. Того, что вы предлагаете, никогда не будет. Если бы мне было 3–5 лет – тогда другое дело, но теперь – ни за что. Вы вот говорите, что я всю жизнь играю чужую роль. Я с этим согласна. Какую-то роль играем мы все. Но почему моя роль – не моя? Если бы не мои грубые, резкие черты лица и некоторые анатомические детали (никак не найду подходящее слово), Вы не смогли бы отличить мое поведение от поведения других девчонок. У меня с ними были прекрасные отношения (а не искусственные). Слышите, я не хочу быть... Даже писать не хочется это слово. Я все умею: и шить, и готовить различные варенья-соленья, и пироги печь. С чего же вы взяли, что у меня не женский тип психики? И травиться или давиться я не собираюсь (как поступили Ваши бывшие пациентки). Я чертовски люблю жизнь, несмотря на то, что она так несправедливо отнеслась ко мне. Да, я знаю, что по-прежнему буду несчастна, навсегда останусь одинокой. Но мне будет немножко легче. По крайней мере не придется соблюдать чудовищную конспирацию, отравлявшую все мое существование.

По-своему Вы, может быть, тысячу раз правы, когда говорите, что я отказываюсь от своего счастья, но я делаю это сознательно. Я всю жизнь хотела быть только женщиной и продолжаю верить, что мне можно помочь в этом отношении. Знали бы вы, сколько во мне энергии, жизни, азарта. Все дело в том, что обстоятельства не позволяют мне раскрыться в полную силу. Но как бы трудно мне не было, ничто и никогда не сломит меня, не из того материала я сделана. А.И., хочется быстрее кончить с этим делом, и так целый год выпал у меня из жизни. Если уж природа обделила меня нормальными человеческими радостями – буду искать утешения в спорте, учебе, работе. И как бы вы ни жали на меня, используя различные приемы внушения, как бы не расписывали предстоящие ужасы моей жизни, я своего решения не изменю. Не делайте этого больше, прошу вас. Все равно Вы ни в чем меня не убедите».

Заметили ли вы одну интересную особенность этого письма? В нем, вопреки явной необходимости, отсутствует слово «мужчина». Один раз Женя даже специально оговаривает, что ей неприятно его писать. Это и подсказало мне выход. Я вспомнил, что такое же неприятие встречал у религиозных людей к слову «черт». Там было понятно, что создает этот барьер: непреодолимый страх, имеющий сильнейшую бессознательную компоненту. А разве исключается такой же комплекс у Жени? Наши долгие беседы позволили мне догадаться, что где-то в тайниках сознания у него давно поселилась мысль, что он в действительности – мужчина, но эта мысль была ужасна (значит, правы его преследователи?), и он упорно гнал ее от себя. Уже достаточно, чтобы на слово образовалась своего рода аллергия! Но было и еще кое-что.

Сторонясь людей вообще, Женя особо остерегался сближения с мужчинами, точнее – с мальчишками, с которыми вместе учился, занимался спортом. Они не особо реагировали на него как на девушку, но ведь могли! Женя видел, как завязываются романы, как то одну, то другую его подругу кто-то начинает «кадрить», по естественной склонности человеческой психики он начинал примерять эту ситуацию на себя – и буквально терял сознание от ужаса. Вот так подойдет, приобнимет – и сразу почувствует, что вместо груди у него два комка ваты! Слегка прикоснется к щеке – и ощутит характерное покалывание! Женя считал себя большим знатоком людей. На самом же деле, рассматривая окружающих из своего психологического убежища под одним-единственным углом зрения: исходящей от них опасности, – он и вправду во многом был дикарем. Пребывание в женской среде еще кое-как его просветило, мужчин же он вообще почти не знал, а то, что принимал за знание, было на самом деле набором самых фантастических предположений.

Выбираясь из этого лабиринта, я и наткнулся на мысль о мужском отделении. Сначала она показалась мне неисполнимой технически, к том же достаточно рискованной. Что за маскарад в официальном государственном учреждении! Какое право я имею совершать подлог – а манипуляции с гражданским полом, не говоря уж об использовании псевдонима, по-другому не назовешь, – да еще толкать на это заведующего мужским отделением, человека, отвечающего за порядок! Но время и в самом деле поджимало, а других вариантов я просто не видел.

Вообще, должен сказать, при смене пола нередко приходится идти на самые дерзкие авантюры. Однажды моим пациентом был выдающийся спортсмен, обладатель международных званий и титулов, и его переход в женский пол грозил обернуться громким скандалом. Если при таких необычных обстоятельствах исчезает имя, то как быть со сложившейся иерархией, с рекордами, с чемпионством? Что, например, скажет серебряный призер, когда узнает, что золотой медалист, которому он уступил первенство, был фигурой как бы мифической?

Пришлось пойти на сомнительный со всех точек зрения трюк. Была инсценирована гибель чемпиона в автомобильной катастрофе. В газетах прошла информация, спортивное руководство получило целый ворох соболезнований...

Уговорить Женю оказалось намного труднее, чем руководителей больничной администрации. И тут, тоже почти случайно, мне удалось нащупать прием, который в дальнейшем служил верную службу. Я имею в виду перемену имени. Практического смысла в этом не было никакого. Но психологический эффект оказался сногсшибательным. Оказалось, что под псевдонимом человек способен совершать поступки, которые его «Я» считает категорически неприемлемыми! Впервые я понял, что имя – это не просто знак, отличающий человека от других людей. Это важнейший элемент его личностной структуры...

Но вернемся к рассказу Жени.

«Когда в палате, где уже лежали шестеро мужчин разного возраста, появился седьмой, никто не обратил на него внимания. Парень как парень.

Первые две недели прошли в страшном напряжении. Не сразу осознала, как отпадают одна за другой привычные проблемы – как одеться, как раздеться, как лечь. Тут-то ко мне не к чему придраться, внешне я именно такая, как все! Не надо думать о голосе. Не надо ни от кого прятать свои ноги, вообще следить за позами...

Труднее всего оказалось с речью. Вот уже никогда бы не подумала! Говорить, как я привыкла – «взяла, пошла, видела» – здесь было нельзя. А «взял, пошел, увидел» никак не выговаривалось, возникала какая-то необъяснимая неловкость. Само собой выработалось какое-то странное наречие, без личных окончаний. Допустим на вопрос, читали ли я такую-то книгу, начинала отвечать: «да, чита...» – а далее язык сам нащупывал безличную форму: «...читать приходилось». Вот если бы мне раньше нужно было сыграть мужскую роль в какой-нибудь сценке, я бы сделала все на высшем уровне, нигде даже не запнулась А сейчас, когда я не играла роль мужчины, а старалась им стать, возник такой неожиданный тормоз. Даже мои письма того периода – все они написаны на таком нейтральном языке. И подписаны – Женя. Не Евгения. Но и не Евгений. Когда в отделении кричали: «мужчины, на обед» или «мужчины, пить лекарства», меня всякий раз передергивало. Я – мужчина?!

Но вот мне разрешили выходить в город, и только тут я поняла, как сильно изменилась за последние недели. Ездила на метро, свободно ходила по улицам, забредала в магазины. С интересом рассматривала прохожих – это я-то, всегда смотревшая только под ноги, чтобы не встретить ничьих недоуменных, изучающих взглядов. И ничто внутри не закипало, когда слышала: «Молодой человек, не знаете, который час?» Даже куртка моя, женского покроя, с белыми пуговицами, не особенно смущала: как я убедилась, никто не обращал на нее внимания.

Часами сидела я у окна и думала, думала... Как быть? Три пути передо мною. Продолжать жить как раньше – невыносимо. Уступить уговорам врачей – немыслимо. Ну, и третий выход – крайний. В моем положении и это не исключалось. Жить на нейтральной полосе в условиях двуполого общества невозможно – когда тебя, во всем остальном здорового человека, рассматривают, словно живой экспонат кунсткамеры. Мысль о самоубийстве начинает казаться самой логичной. Но у меня, несмотря ни на что, интерес к жизни никогда не пропадал.

Не могу сказать, в какой именно день я приняла окончательное решение. Никакого коренного перелома в моих взглядах не произошло. Побыв мужчиной среди мужчин, я не нашла ни в этом положении, ни в этой среде ничего такого уж особенно привлекательного. Будь это возможно, предпочла бы остаться женщиной. Другое для меня прояснилось. Между чем и чем я выбираю? Быть всем – или оставаться ничем. А раз так, то я и решаюсь отрубить все нити, связывающие меня с прошлым. Начинаю жить заново...

Пару дней назад врачи попросили меня встретиться с такой же, как я, «девушкой». У нас с этой Леной многое совпадает. Тоже лыжница, достигла высот, попала в состав молодежной сборной, где, грубо говоря, ее и «накрыли». И тоже не соглашается на уговоры... На первый взгляд – девчонка как девчонка. Только руки выдают – сильные, массивные, – да еще размашистая, пружинящая походка. Лично я всегда держала под жестким контролем, как хожу, а руки старалась прятать.

Долго сидели мы с ней, две «девушки». Она рассказывала о себе, я – о себе. Договорились встретиться еще раз. Но я-то уже лежу в мужском отделении, а Лена – в женском, и сестры ее ко мне не пустили. Но я все равно надеюсь, что она примет единственно правильное решение, достойное здравомыслящего человека.

Что-то принесет нам обоим новая жизнь?»

Насколько скорее сказывается эта сказка на бумаге, чем разворачивалось дело в действительности! Выписавшись из мужского отделения, Женя не пошел сразу к Голубевой «решать окончательно свой вопрос», как он называл операцию. Он снова уехал домой, и снова стали приходить от него письма, свидетельствующие о мучительной раздвоенности. Начинал Женя как будто решительно: «Я по-прежнему придерживаюсь своего мнения, и все же соглашаюсь с Вами. Как это Вы сказали однажды: если не веришь моим словам, поверь седым волосам. Да, я решаюсь выбрать именно этот путь, который Вы считаете единственно правильным». Кажется, ясно? Но следующая фраза – уже совсем про другое. «Знали бы Вы, как мне не легко пойти на это! По-прежнему два течения борются во мне». А раз борьба продолжается, значит, еще неизвестно, что победит?

За обманчивым спокойствием кроется неистовое смятение. Женя опять говорит о своих «прекрасных друзьях», а буквально на следующей странице – «всю свою небольшую жизнь я, по сути, одинока». Пишет, что во мне теперь видит чуть ли не отца, и вдруг такой глубоко спрятанный упрек: я, мол, не понимаю, на какие испытания обрекаю человека. Что же вызывает такую душевную бурю? «Я настоящая женщина», «я хочу быть женщиной» – эта тема полностью исчезла. Могу точно сказать, что произошло это еще до выписки из больницы: перемена пола уже произошла, в своем сознании Женя уже стал мужчиной. Между прочим, мы, что называется, всю дорогу держали под контролем уровень гормонов у него в крови. И эти анализы показали, что даже чисто внешняя имитация мужского поведения вызывала заметный подскок андрогенов в крови, а когда этот стиль стал укрепляться, когда Женя перестал вздрагивать, слыша: «мужчины, обедать!», в биохимических кривых немедленно обозначилась эта метаморфоза. Откуда же вдруг такой регресс?

«Больше всего пугает меня то, что все это станет известным не только в моей деревне, но и всем, с кем я училась в школе, в техникуме, всем многочисленным знакомым. У нас же каждого знают на многие километры вокруг, и не только тебя, но и давно умерших дедов твоих и прадедов. На меня будут смотреть, как на восьмое чудо света! Одно дело – пересуды, догадки (но, как говориться не пойман – не вор), и совсем другое... Да, и я это еще раз подчеркиваю: главное, что заставляет меня колебаться, – это нездоровое внимание знающих меня людей».

Потому, наверное, и сохраняется в письме женский грамматический род, который на этой этапе эволюции сознания выглядит уже просто нелепым. Психологическая перестройка уже совершилась, но социальный пол не отпускает. Страх разрушить свой образ в глазах других, вызвать их насмешки, возможно, презрение – этот страх перечеркивает всю титаническую работу, которую проделал в своем сознании Женя за долгие-долгие месяцы.

Но зато когда и этот этап остался позади, наши пациенты действительно приходили в состояние эйфории. Пьянило неизведанное чувство освобождения, небывалый прилив сил. Точнее всех, на мой взгляд, это общее для всех состояние сумел на бумаге передать Алеша:

«Хочется работать, расти, чего-то добиться в жизни. Чувствую, что я могу; ощущаю много внутренних душевных сил. Они, эти силы, были и раньше, но тогда от избытка их я только плакал, потому что они были неприменимы. Хочется поскорее узнать себе настоящую цену. И почему-то очень верится в то, что я не буду больше обижаться на свою судьбу. Уныние, нежелание жить – все это осталось там, в прошлом, от которого я ушел навсегда. Полоса моих мучений кончилась. Даже если наука не поможет мне в достаточной степени, я когда-нибудь помогу себе сам. Ведь я поверил в то, что я – мужчина».

Вот откуда шел душевный подъем, владевший нами в период съемок фильма. И разве могли какие-то привходящие обстоятельства, какие-то бытовые трудности его погасить?

А трудности, сказать по правде, встречались нам неисчислимые.

Для большинства врачей выписка из больниц – то же, что для спортсмена пересечение линии финиша. Они и впредь, конечно, могут встречаться с больным, консультировать его, но не больше. Да и то нередко бывает, что пациент переходит под наблюдение других специалистов. А уж если он полностью поправился, то и говорить нечего – начинается его возвращение к обычной, повседневной жизни. Миссия врача завершена.

У нас с Голубевой и в этом все было не как у людей. Не было у наших пациентов нормальной, здоровой жизни, некуда им было возвратиться. Все приходилось начинать заново. И не было других специалистов, готовых принять от нас эстафету.

Первое, что необходимо сделать при смене пола – сменить документы, начиная с паспорта. Алеше хватило мужества самому пойти к начальнику паспортного стола и, предъявив справки, пройти эту исключительно неприятную процедуру. Но не все были способны на такой подвиг. Приходилось вести их в милицию за ручку, а в самых тяжелых случаях – идти на прием за них. А ведь кроме паспорта, у каждого человека есть еще куча других документов – аттестаты, дипломы, трудовая книжка, всевозможные членские билеты, свидетельства не говоря уж о сберкнижках, отметках о прописке, картах в поликлинике. И все это необходимо поменять. Реально это означает, что число документов следует помножить на минимум на 2–3 кабинета, в каждом из которых надо от начала до конца рассказывать свою пикантную повесть. Кому такое по силам?

Забыл еще сказать, что до того, как машина будет запущена, разрешение на смену пола необходимо получить. Врач – он всего лишь дает свое заключение, рекомендацию. А санкционирует этот «высоко гуманный», как я писал, акт далекий от медицины чиновник, сидящий в органах записи актов гражданского состояния. Он может внять мнению врача, а может и поупрямиться. У меня был забавный случай. Есть такой термин – «ложный мужской гермафродитизм». Это сугубо специальное уточнение, связанное с тем, что в науке было принято «истинный» пол, а следовательно и «истинную» двуполость определять исключительно по строению гонад. И вот на основании этого диагноза одна грозная дама категорически отказалась менять пол моему пациент: раз гермафродитизм у него ложный, то пусть голову не морочит и продолжает жить в том поле, в каком записан! Конечно, мы ни разу не спасовали перед такими идиотскими запретами и в конце концов добивались своего. Но чего это стоило!

Однако, все эти трудности меркли перед тем, что ожидало наших пациентов при попытках определиться в дальнейшей жизни.

Первый вопрос – куда ехать? Большинство и слышать не хотели о возвращении в родные места, и непростительной жестокостью было бы на этом настаивать. Да и не было у них там никакой опоры, если вдуматься, – ни надежной профессии, ни достойной человека работы.

Отважный наш Алеша и тут решил действовать по принципу «нам не страшен серый волк». Не забудем – у него была Марина, которая его ждала. Кроме невесты, был еще и тренер, проявивший, на мой взгляд, верх душевной тонкости и преданности ученику. Я видел его, когда он приезжал проведать Алешу в больнице. Он сделал все, чтобы поддержать своего питомца, обещал во всем помочь, даже заверил, что Алеша сможет продолжать тренировки в команде мужчин-велосипедистов. А чтобы не было лишних разговоров, тренер придумал байку, которую намеревался пустить в обращение, когда вернется домой. Он, дескать, навещал Аню, она очень плоха и спортом заниматься больше не будет. Зато в Москве он повстречал Аниного родного брата Алешу, замечательного парня и тоже велосипедиста. Они подружились, и этот замечательный парень изъявил желание перебраться на юг и как бы занять место Ани в строю... Тренер собирался особо подчеркивать, что похожи брат и сестра настолько, что различить можно только по прическе.

Но возвращение Алеши домой не состоялось. Приехать-то он приехал и честно попытался заново войти в местное общество. Но из этого ничего не получилось. Даже в общении с тренером, верным другом и союзником, возникала неловкость, которую никак не удавалось погасить. Так же напряженно реагировали и другие близкие знакомые, которых Алеша решился первыми посвятить в свою тайну. Его оптимизм поколебался. К старому месту работы он даже не приблизился: внезапно им овладел жгучий страх – как он покажется бывшим сослуживцам? Промаявшись некоторое время, Алеша вернулся в Москву. Нам удалось устроить его на завод, набиравший «лимитчиков», прописать в общежитии. По тогдашним меркам, можно было считать, что устроен он прилично. Но все это очень мало походило на то, о чем он мечтал.

Получалось так, что дальнейшая судьба пациентов целиком зависит от нас. Не мудрствуя лукаво, мы действовали испытанным способом – «позвоночным»: вспоминали, где есть у нас знакомые в областных отделах здравоохранения, еще лучше – в обкомах партии, связывались с этими людьми, пытались вызвать сочувствие к нашим подопечным. Часто это срабатывало. Помню, как я ездил в один крупный областной центр, к ректору сельскохозяйственного института – просить за Женю. Я считал, что и по жизненным, и по медицинским показаниям ему необходимо продолжить учебу, а полагаться на лотерею конкурсных экзаменов было слишком рискованно. Ректор сказал, что он – принципиальный противник «блата», за все годы его работы Женя будет первым абитуриентом, которому он поможет, но я могу быть за него спокоен. Женя действительно поступил в институт, благополучно его закончил. Находились и другие отзывчивые люди – находили способ организовать прописку, получение жилья, устраивали на работу. Но сплошь и рядом мы получали отказ, и снова приходилось листать свои записные книжки... Это была огромная работа, никем не учитываемая и уж тем более никак не оплачиваемая. Но это, по тогдашнему нашему умонастроению, особо не огорчало. Тревожило другое – мизерность наших возможностей. Уговаривая пациентов сменить пол, мы уверяли их, что в этом случае все в их жизни наладится, откроются широкие перспективы. Но в целом эти обещания не очень-то сбывались. Как раньше, так и теперь общество словно бы выдавливало эту категорию граждан из своих рядов.

Вдвоем с Ириной Вячеславовной Голубевой мы решили выступить в печати – привлечь общественное внимание к нашим проблемам. Статья, на первый взгляд, называлась скучно: «Социально-правовые аспекты гермафродитизма». Но на самом деле это была, как выражаются журналисты, «бомба». Впервые на моей памяти сакраментальное слово «гермафродитизм» было напечатано черным по белому, в увязке с самыми серьезными областями общественной жизни.

В этой статье мы пытались доказать, что общество обязано позаботиться об этих людях, составляющих достаточно представительную социальную группу. За 14 лет через наши руки прошли 664 больных с различными формами гермафродитизма, проведено 436 операций, в 62 случаях проведена смена гражданского пола (замечу, что те 14 лет давным-давно истекли и с тех пор все эти цифры многократно увеличились). Если исходить из частоты распространения этой патологии (по некоторым данным – до 3% от общего числа новорожденных), существует множество неучтенных статистикой случаев, то есть людей, не обращающихся за помощью, поскольку у них нет надежды ее получить.

Возникает множество вопросов, связанных с юридической процедурой смены пола, с оформлением документов, лечением и социальной реабилитацией гермафродитов. Но эти вопросы никак не решены. Врачу приходится выходить за рамки существующих юридических норм, нарушать установленный порядок.

Попытки найти в юридической литературе какие-либо правовые положения, касающиеся гермафродитов, не увенчались успехом. А между тем жизнь полна коллизий, требующих, чтобы в регулирующие их законы были внесены специальные положения, учитывающие особенности этой группы лиц. Вспомним хотя бы об отношении к воинской обязанности, о правомочности брачных и вытекающих из них отношений – имущественных, родительских, и т.п. В период, к которому относилась наша с Голубевой статья, закон предусматривал уголовную ответственность за гомосексуализм. А это означало, что расхождение между различными компонентами пола – биологическим, психосексуальным и гражданским – в любой момент могло привести гермафродита на скамью подсудимых и защитить его, оставаясь в рамках закона, было невозможно.

Касались мы и проблемы врачебных ошибок, обусловленных профессиональной некомпетентностью. Ни при составлении программ подготовки и усовершенствования работников медицины, ни в ходе обучения не учитываются по-настоящему достижения науки, которые позволяют сегодня сделать пол однозначным, устранить противоречия половой роли, помочь человеку вступить в брак, создать семью. Практикующие врачи зачастую беспомощны в установлении диагноза, в выработке стратегии и тактики лечения – их ошибки наслаиваются одна на другую, приводя зачастую к непоправимым трагедиям.

А разве нормально, что врач вынужден брать на себя функцию службы реабилитации и социальной поддержки? Бесполезно искать официальную инстанцию, которая создавала бы людям, фактически начинающим жить «с нуля», хотя бы стартовые условия для вхождения в жизнь общества в новом качестве. Таких учреждений нет. Акт смены пола требует абсолютной тайны – а как ее сохранить, если приходиться действовать приватно, использовать личные связи, взывать к сочувствию чиновников? Выписываясь из больницы, человек получает справку. И каждый раз, составляя этот документ, врач оказывается перед дилеммой: либо разгласить тайну, написав все как есть, либо выдать за своей подписью откровенную «липу»...

Важнейшее, на наш взгляд, предложение касалось организации диспансерного наблюдения за людьми сменившими пол. Длительность и сложность адаптации, писали мы, требует специальной психотерапии, тесного общения с врачом, которому пациенты зачастую рассказывают о том, чем стесняются поделиться с родной матерью. Диспансер может и координировать все реабилитационные мероприятия, включая и создание семьи. Почти у всех гермафродитов сохраняется комплекс неполноценности, укрепившийся с детства, и коррекция пола не всегда способна его снять. Обращение к врачу с просьбой «познакомить» с себе подобными, которых нечего стесняться – в порядке вещей. За последние пять лет создалось семь таких семей – очень удачных, со всех точек зрения. Создание диспансеров упростило бы и проблему обеспечения больных гормональными препаратами, в которых многие нуждаются не только для поддержания вторичных половых признаков, но и по жизненным показаниям.

Наши аргументы казались нам достаточно убедительными. Мы раскрыли перед общественностью одну из теневых сторон жизни, известную практически только тем, кого эта проблема непосредственно касается, и вправе были ожидать, что хоть что-то сдвинется с мертвой точки. Но нет, никаких изменений не произошло...

Совсем недавно, в конце 1997 года, Государственная Дума приняла Закон «Об актах гражданского состояния». Впервые в российской законодательной практике акт смены пола стал предметом правового регулирования! Но кое-что в тексте закона задело меня за живое. Я написал об этом статью. И вновь, как и четверть века назад, оказалось, что задача моя заключается в том, чтобы привлечь внимание общества к одной из сторон жизни, находящейся в глухой тени!

Приведу несколько отрывков из этого газетного выступления:

«С признаками половой двойственности являются на свет двое-трое из каждых ста новорожденных. Последнее время во всем мире этот процент растет. О явлениях, имеющих такую степень распространенности, начинают обычно кричать на всех перекрестках, проводить «круглые столы». А тут – глухо. Общество делает вид, что даже не догадывается о присутствии этого глубоко несчастного меньшинства. Сама тема, опутанная паутиной нелепых домыслов и средневековых предрассудков, вызывает, похоже, одно лишь чувство брезгливого любопытства.

Энциклопедия Брокгауза и Эфрона (СПб, 1893 г.), со свойственной той эпохе стыдливостью, ограничивается одним лишь юридическим аспектом проблемы, но все равно содержит примечательную информацию. «Вопрос о принадлежности гермафродита к тому или другому полу представляет большой практический интерес, так как от решения его зависит общественное положение, действительность брака, наследственное и иные права данного лица». И это, оказывается, еще минимум сто лет назад учитывали законодатели во всех европейских странах. Установление пола, его изменение – все эти коллизии отражались в законе. Везде – кроме России. «Русское законодательство, – цитирую энциклопедию, – совершенно умалчивает о данном предмете».

Эта позиция остается неизменной. Перемена пола – акт, имеющий колоссальное правовое значение. Но никакими юридическими нормами связанные с ним процедуры не регулируются.

Когда вся система медицинских учреждений была государственной и управлялась командами из Москвы, можно еще было рассчитывать на какой-то порядок. А теперь человек без труда найдет частную лечебницу, где за деньги с ним сделают все, о чем он попросит.

Ни в одном перечне групп, нуждающихся в особом внимании и защите, эта категория граждан не упоминается. Самый простой пример: многие из них, по жизненным показаниям, должны до конца своих дней получать гормональные препараты. Точно так же, как больные диабетом – инсулин. Но поскольку их как бы не существует, то и право на льготное обеспечение лекарствами на них не распространяется.

Новая жизнь – это действительно все новое. И документы, и место жительства, зачастую и род занятий. В недавнем прошлом тоже никому не было помочь пациенту, кроме врача, но по крайней мере мы знали, как действовать. Искали «своих людей», заручались покровительством. Теперь же обходные пути мало что дают, а прямых – не появилось.

Складывается впечатление, что тему смены пола в массовом сознании монополизировали транссексуалы. Это совершенно другие люди, с иной мотивацией, с иным складом характера. Они ведут себя шумно, напористо, охотно позируют перед телекамерами – самореклама отвечает их внутренним целям. Я вовсе не хочу сказать, что их проблемы не заслуживают внимания. Но это другие проблемы, требующие отдельного подхода.

В конце ноября вступил в силу Федеральный Закон «Об актах гражданского состояния». Процедура перемены имени расписана в нем подробнейшим образом. О перемене пола сказано вскользь: что этот пункт в свидетельстве о рождении может быть изменен и что основание служит «документ установленной формы об изменении пола, выданный медицинской организацией». Что это за документ и кто устанавливает его форму – неясно. Но даже не это вызывает тревогу. Обратившись за консультацией в Министерство юстиции, я понял, как и разработчики закона, и те, кто будет следить за его исполнением, представляют себе такой документ. Для них это не медицинское заключение, с основанием диагноза и рекомендациями, а справка о проведенной хирургической операции.

Готов поручиться, что именно непростое общение работников загсов с транссексуалами навеяло мысль о внесении в закон этого параграфа, а подумать о людях, несущих на себе проклятие двойного пола, просто забыли. А ведь их состояние прямо противоположно переживаниям транссексуалов. Те уже давно мысленно живут в ином поле, не хватает только общественного признания. А эти еще только начинают психологическую трансформацию, и тут никак нельзя жестко устанавливать последовательность действий. Не раз бывало в моей практике, что Сергей соглашался стать Татьяной под мое честное слово: если женщины из него не получится, мы все отыграем назад. Ну, как бы я мог толкнуть его в объятия к хирургам!

Исправлять ошибки природы мы, наконец-то, научились. К сожалению, сказать то же об ошибках, совершаемых людьми, пока нельзя».


Мертвый хватает живого

Почему Алеша не женился на Марине? И они оба, и все вокруг считали их свадьбу делом решенным. Их любовь выстояла в испытании, равного которому и придумать трудно. Он не встретил другую женщину. И счастливого соперника у него не появилось. Но – он уехал в Москву, она за ним не последовала. И больше, насколько мне известно, они не встречались.

Если сказать всем коротко – их любовь задушило прошлое, то самое прошлое, от которого, Алеша был уверен, он ушел навсегда.

Вот только один маленький штрих. Родители Марины – они, естественно, ни во что не посвящены – ждут в гости жениха своей дочери. Знаменательный день в преддверии свадьбы! Но в последнюю минуту Алеша узнает, что на смотрины приглашена и родственница, которая наверняка помнит Аню, ближайшую подругу Марины, потому что видела их вместе не сосчитать сколько раз. Алеша отказывается ехать. Марина кое-как придумывает, что сказать своей семье. Но и в следующий раз встреча срывается – Алексей уже не может заставить себя переступить этот порог. Самоимидж нового человека, мужчины, который он с нашей помощью в себе выпестовал, дает глубокую трещину. Вновь оживает загнанное, забитое существо, боявшееся собственной тени.

А можно сказать и так: всю свою предшествующую жизнь человек ткал паутину лжи. Это была невинная ложь, воистину ложь во спасение, но обман – всегда обман. И теперь оказалось, что хоть и обстоятельства переменились, и сам он стал другим, ложь продолжает держать его за горло.

Только что мы говорили о поразительной индифферентности общества, о полном отсутствии социальной помощи и поддержки. Но адаптация к другому полу предъявляет и такие счета, которые каждый должен оплатить сам.

Я не погрешил против правды, утверждая, что вхождение в новую роль совершается поразительно быстро – всего за несколько месяцев. Я это видел! Это подтверждали и десятки экспериментов, биологические и психологические тесты, все импульсивные, непредумышленные реакции. О том, как неожиданно проявилась в Тане чисто женская брезгливость к тетке-грешнице, я уже рассказал, а вот и еще пример, примечательный тем, что через этот опыт прошла не одна группа пациентов. Мы просили их прочесть повесть С. Цвейга «Страх», потом, спустя несколько дней, вовлекали в свободную дискуссию о прочитанном. А после смены пола находили какой-нибудь естественный повод продолжить обсуждение. И всякий раз повторялось одно и то же: взгляды на женскую гордость, супружескую верность, чувство ревности претерпевали существенные изменения. Порой – становились буквально противоположными.

Но и только спустя много лет, анализируя отдаленные результаты, я понял, что этот быстрый уверенный успех был только началом пути. Помните, как золотоискатели в рассказах Джека Лондона столбили новую территорию? Четыре взмаха молотком, колышки на месте – и вступление во владение состоялось, человек становится законным хозяином территории. А вот освоить ее, приспособить, изучить до последнего уголка – это дело долгое.

Послушайте, что писал мне Женя, будучи студентом – его настроение характерно для серединного этапа адаптации.

«Вы спрашиваете, А.И., что у меня нового, изменился ли вообще тон моих мыслей? Думаю, что и сейчас грусть будет преобладать.

Нет, конечно, это не отчаяние, оно пережито, осталось позади. Но жизнь идет. Мне уже не 21 год, как тогда, когда я делал выбор. Через неделю стукнет 26. Одноклассники давно все переженились, у всех дети, у некоторых не по одному. Однокурсники младше меня – и то один за другим заводят семью. Думаю ли я о женитьбе? Об этом мне постоянно напоминают. Но я боюсь. Меня страшит перспектива неудачи, краха. Я не хочу, чтобы девушка, которая пойдет за меня, была несчастлива со мной. И как я могу объяснить ей, что собой представляю? Как она отнесется к этому? Подобные мысли постоянно преследуют меня. Я не хочу, чтобы она стеснялась своего супруга. Ну, а главное – это невозможность иметь детей. Никому не важно, что там у меня случилось в жизни, раз я не могу сделать женщину матерью, значит, не вписываюсь в общепринятые понятия, в представления о нормальном человеке. Острое чувство неполноценности действует на меня очень удручающе.

Я по-прежнему нерешителен. Где надо бы заговорить – промолчу, а если и попытаюсь что-то сказать, то мне кажется, что получается как-то неуклюже, натянуто, неестественно. Мои манеры поведения настораживают, особенно девушек.

По-прежнему придерживаюсь своей дурацкой природы: не выпивать ни грамма, не курить, матом не ругаться. Это тоже иногда истолковывается не в мою пользу, а меня сковывает в действиях. Прошло уже 5 лет, а я все никак не могу перестроиться, преодолеть свою проклятую стеснительность. Раньше меня угнетала неопределенность. Теперь я определился, но снова встают проблемы.

Вся моя жизнь – это борьба с самими собой, со своими слабостями. И раньше я старался сделать так, чтобы меня не затоптали, старался кое-как выделиться, удержаться на уровне. Теперь я тоже не могу себе позволить расслабиться, чтобы заслужить уважение и в собственных глазах, и в глазах окружающих меня людей. Иначе к комплексу неполноценности, который я уже испытываю, добавятся не менее отрицательные чувства. Вот я гоняю себя в грязь в холод на кроссы – совсем не потому, что я фанат. Глядя на разбитных, не знающих забот ребят, у которых есть все для счастливой жизни, я не могу оказаться слабее их. И хоть этим могу похвастаться – большинству я не уступаю, а многих превосхожу. Но доволен еще далеко не всем. То же самое могу сказать и об учебе.

Так что проблемы не исчезают, А.И. Наоборот, чем дальше я осваиваюсь в этой новой для меня жизни, тем они ярче вырисовываются. Что же касается восприятия меня в новой роли со стороны знакомых, односельчан, родных, то здесь сдвиги в лучшую сторону несомненны».

А вот передо мной дневники, которые вел Алеша. Правда «стаж» тут у него не пятилетний, поменьше. Но ведь Алеша совсем другой человек по натуре – гораздо более раскованный, коммуникабельный, да и к перемене пола он шел другим путем. А душевное состояние совпадает с Жениным до мелочей.

Первый отрывок относится к моменту, когда Алексей переселился в другое общежитие.

«В коридоре ко мне подбежал парень, попросил закурить. Я с готовностью полез в карман (в свое время долго репетировал этот жест наедине с собой) и протянул ему полную пачку «Интера». Пока он вытаскивал сигарету, подошел другой, потом еще и еще, и когда уже из толпы первый вернул мне мою пачку, там оставалась всего одна сигарета. «Ну, извини!» – пискнул он дурашливым голосом, и все засмеялись. Я попытался сделать равнодушное лицо, сказал: «Ничего» и ушел к себе. Сел на койку и задумался. «Почему они так сделали? Неужели уже почувствовали (или знали)? Или я так выгляжу глупо, что надо мной можно издеваться?» В комнате пахло необжитым помещением. Этот запах еще не выветрился, и каждый раз, когда я вхожу с улицы, я его ощущаю, и где-то глубоко внутри меня тоненькой иголочкой колет тот же страх. Хотя очень быстро я понял, что с сигаретами всегда так: если во время не отберешь, расхватают – и у своего, и у чужого...

Постоянное ощущение – желание уйти от общества. Или войти в него неодушевленным предметом. Чтобы все ходили, видели меня, но не придавали мне никакого значения. Как столу или стулу. Стоит и пусть стоит. Я боюсь утверждать свое право на собственную личность и иду по линии наименьшего сопротивления: каких слов, поступков, реакций от меня ожидают, такие я и выдаю. Боюсь, что если я вызову к себе внимание, интерес, обнаружится вся моя беспомощность. Не лезу на рожон, со всем соглашаюсь, даже если в душе не согласен...

Когда я вспоминаю свою прежнюю жизнь, то словно наталкиваюсь на какую-то стену. Нет, я ничего не забыл, но чтобы вернуться мысленно назад, надо приложить немалое усилие. Будто это происходило не со мной. И ни сожалений, ни радости, ни грусти, ни боли утраты. Даже самые яркие события в мой жизни (любовь, спортивные победы, унижения, страхи) не имеют никакой эмоциональной окраски. Просто факты и все...

Некоторое время я пробыл в полной изоляции. Это оказалось очень тяжело. В общежитии утвердилось мнение, что я слишком высоко ставлю себя и презираю всех остальных.

Но вот в выходной я зашел в соседнюю комнату – искал, с кем поиграть в шахматы. Там было несколько человек. Они «скидывались». Одни предлагали по рублю, другие говорили – надо больше, чтобы потом не бегать в магазин. От меня просто отмахнулись: «Ну тебя, ты все равно не пьешь». Я возразил: «Почему это я не пью?» – и выложил три рубля. Как все оживились! Удивленно и радостно кинулись меня поздравлять: «Наконец-то ты стал человеком!»

После этой пьянки, а также последующих отношение ко мне изменилось. Появилась душевная теплота. В принципе у нас пьют каждый день, только в разных комнатах. Ну, а в выходные пьют везде. Я много раз замечал, что после определенной дозы все становятся откровеннее, разговорчивее и вроде бы умнее (видимо, просто глупею я). Всегда находится о чем поговорить и с кем. Исчезает все недоверие и настороженность по отношению ко мне. Пока я не присоединился к общим попойкам, я, оказывается, очень мало знал своих товарищей...

Вывел для себя теорию: каждому мужчине надо пройти этап «пьяного коллектива». Выпив, многие становятся совсем другими...

Меня признали тамадой! Я предлагаю темы для разговоров, ко мне обращаются, чтобы рассудить спор. Я разнимаю драки (вполне успешно!) Получается, что я стал лидеров. Сам я пьянок никогда не организую, но веду – всегда я. Даже могу на кого-то прикрикнуть. У нас тут есть главари – мощные ребята, которым слова поперек сказать нельзя. Это элита, диктаторы, если сравнивать наше общежитие с маленьким государством. А я, так сказать, занимаюсь вопросами юстиции и идеологии. Часто играю роль «буфера» между участниками пьянки и воспитателями: как выражаются товарищи, я умею заговаривать зубы начальству. Ценное качество в их глазах. Два раза приходилось отнимать у ребят нож.

У нас, пьющих, много маленьких радостей. Садимся за стол торжественно, степенно. Вот я, вот мои друзья, вот у нас общее дело, все мы равны, мы – мужики и т.п. На другой день – общие разговоры. Кто на каком этапе вырубился, кто что запомнил, смакуют смешные ситуации, нелепое поведение некоторых. И эти тоже смеются, даже довольны, что это были именно они. И все это становится суррогатом духовной жизни, «культурной точкой», от которой можно оттолкнуться, чтобы придать смысл своему существованию. В пьянке все становятся равными, независимо от общественного положения и умственного развития.

В пьяном состоянии можно высказать свои обиды, недовольства, подозрения и т.п. Тебя поймут, успокоят, разделят твои чувства. Это дает разрядку постоянно накапливающимся комплексам, хотя все пьющие сознают – не решает их.

Наблюдал случаи срыва у нескольких ребят. Все они стоят довольно низко на здешней иерархической лестнице. Напившись, кидались сводить счеты с обидчиками, стоящими выше. Обиды наносились в трезвом виде, а реакция наступала во время пьянки. В обычное же время эти ребята были тихими, никогда не настаивали на своем мнении и вообще его не высказывали.

За пьяным «гудежом» я открыл целый мир отношений, который, переплетаясь с обычным, реальным миром, дает более полное представление об обществе, для меня, в данном случае, о том, что такое мужчина. (Приписка на полях, сделанная несколько лет спустя: «Очень страдаю оттого, что ни у моей жены, ни у тещи нет этого представления – о внутреннем мире мужчины, о его привычках, о его мужском «Я», о том, что мужчина – это совсем другое существо. У них в доме «бабье царство» уже 20 лет»).

А при этом все разговоры за столом – однотипные и скучные. Информации – ноль. Обсуждают футбольные и хоккейные матчи, вспоминают, кто когда сколько выпил, как попал в милицию, как добирался домой, дрался или не дрался. Ругают начальство. Вообще все время присутствуют «они» (начальство и вообще стоящие выше на социальной лестнице). Иногда говорят о женщинах – как правило, плохо, если она не подруга одного из присутствующих...

Качусь вниз, деградирую. Сократился запас слов. Думать лень. Ничего не читаю. Выгляжу плохо, неряшливо в смысле одежды, но привести себя в порядок тоже лень. То же и в моральном плане: тут наврал, там обещал что-то сделать и не выполнил, «отвертелся». Могу нагрубить, обидеть. Иногда наступают минуты просветления (вот как сейчас), а потом снова плыву по течению. Так легче жить. Снимается личная ответственность, хотя где-то глубоко я понимаю, что обманываю. себя...

Давно приглядывался к одной девушке. Зовут ее Люба. Она далеко не глупа (для меня это много значит). Заметив мое внимание, она тоже сделала несколько шагов навстречу. В конце концов у нас завязались прочные отношения. Она требовала, чтобы я был опрятнее (почаще гладил брюки), меньше пил, меньше общался с друзьями. Со всем этим я был согласен, даже рад. Но в минуты близости, когда от меня требовались решительные действия, я стушевывался, терялся и выглядел тюфяком. Я не верил, что она, узнав обо мне все, правильно отреагирует. Этот страх я так и не смог подавить в себе. А она объясняла мое «странное поведение» холодностью по отношению к ней, отказывалась верить в мои чувства. Наши отношения прекратились. Любил ли я ее? Тогда мне казалось – любил, и разрыв стал для меня очень болезненной травмой. Я остро переживал свое поражение.

Но я давно за собой заметил: долго находиться в таком состоянии я не могу. Мне необходим реванш. Не только кому-то что-то доказать, а себе, даже в первую очередь себе. Как угодно и чем угодно! Я пользовался первой же ситуацией, которая подворачивалась. И это, как правило, был шаг назад. Так случилось и тут. Не прошло и месяца, как ко мне в комнату уже приходила другая девушка, которая нравилась мне только внешне и потому быстро наскучила. Мысленно я опять возвращался к Любе. Я сделал вывод, что красивые, умные, нравственно высокие женщины – не мой удел. Это меня окончательно раздавило. Я постарался привыкнуть к той симпатичной пустышке, которая была рядом со мной, говорил себе, что надо смириться и не витать в облаках. Это тянулось около года...

В отпуск снова съездил в родной город. Исходил его вдоль и поперек. Во время этих прогулок (ранним утром или поздним вечером, когда прохожих на улице мало) испытывал странные чувства. Словно я хитрый и ловкий обманщик, который ходит среди обманутых им людей, а они совершенно об этом не догадываются. Мне было весело. Казалось, что я играю в какую-то игру. Была какая-то ирреальность в том, что город остался таким же, а я совсем другой человек.

Очень хотелось увидеться с друзьями, даже просто со знакомыми. Но это было желание того человека, каким я был раньше – женщины. Я же теперешний, когда представлял себе эту встречу, каждый раз вздрагивал в приливе настоящего страха, так что увиделся только с теми, кто знал обо мне все: с тренером и с Катей, давней моей подружкой. Прежней непринужденности в отношениях так и не возникло. Разговор шел тяжеловато. Вопрос – ответ, вопрос – ответ, потом длинная пауза. Это было не то состояние, когда хочется поскорее разойтись, просто мы не знали, о чем говорить. Неловкость исходила скорее от них, чем от меня. В их глазах это был я – и в то же время совсем не я. А во мне, даже когда мы молча сидели рядом, оживали какие-то глубинные платы памяти – настолько далеки, что словно бы уже не мои. Тренер в разговоре со мной временами переходил на женский род, отчего страшно конфузился. Да у меня у самого пару раз вырвалось «я думала» или «я хотела». Я заметил, что в рассказах приукрашаю свою теперешнюю жизнь. Мне не хотелось, чтобы он знал, как низко я опустился...

Наконец я решился на операцию – коррекцию полового члена. Почему я так тянул с нею? Наверное все-таки потому, что именно она делала перемену необратимой.

Бог знает, какие надежды я с ней связывал. На самом же деле операция почти ничего мне не дала, кроме мелких, незначительных деталей. Это был страшный удар. Я опять был полностью уничтожен. Ничего не ощущал, кроме дикого отвращения к себе. Я ненавидел себя. Острота шока постепенно утихла. Но чувство, что я окончательно потерял все, осталось.

Постепенно душевное равновесие восстановилось. Я понял, из чего мне надо исходить: ничего нового не появилось, все осталось на своих местах, как было до операции. Искать контактов с женщинами мне не стоит. Данных нет. Я – ничтожество и должен окончательно это уяснить. Надо просто жить. Сравнивая себя с калекой, с горбуном, с больным, до конца дней прикованным к постели, я видел, что нахожусь в более выгодном положении. Правда, заставить себя радоваться этому я не мог, но душу такие мысли как-то облегчали...

В общежитие я вернулся, полностью утратив всякий оптимизм. Решил: буду жить спокойно, как все вокруг. Встретили меня радушно, я опять занял то место в «табели о рангах», которое занимал прежде. Опять понеслось серое мелькание: работа, телевизор, пьянки по выходным. Совсем перестал следить за собой. На другой день после пьянки меня буквально коробило от презрения к себе. А потом я уставал быть один и снова соглашался выпить с ребятами, чтобы почувствовать теплоту равенства.

И вдруг – я даже не понял, что же произошло – мне все это надоело. Отделился от всех. Бросил пить. Все вокруг стало как-то яснее. Понял: все время что я здесь прожил, – это все впустую. Ничего нового в перспективе не появилось, но стал собраннее, сдержаннее во всем. «Просто так» уже ничего не делал. Общему состоянию не поддавался. Полностью сменил гардероб: давно надо было это сделать.

Мне нравилось одиночество. Я стал много читать. Точнее – перечитывать свои любимые книги. Но теперь казалось, что я читаю их впервые – так много открывалось в них нового для меня. Я-то думал с помощью этих книг – Фейхтвангера, Достоевского, Стендаля – возродить то, давнее состояние души. Но оказалось, что теперь жизнь (а следовательно и слово писателя) я воспринимаю по-другому. Более явно и более трезво. Что-то очень дорогое мне было утрачено. Но и много ценного приобретено.

Никаких действий, чтобы как-то изменить свое положение, я не предпринимал. Но чувствовал, что я «в форме» и готов ко всему...

Знакомая девушка праздновала новоселье. Я был приглашен на торжество. Там познакомился с подругой хозяйки.

Вышли мы из гостей вместе. Я проводил ее домой. Самым легким тоном, на какой был способен, предложил встретиться. Тон такой я выбрал потому, что эта девушка, Галя, была явно не из того круга, что все остальные приглашенные, включая меня, она была на две головы выше, а потому вполне могла не воспринять меня всерьез. Но она согласилась, и несколько вечеров мы провели вместе.

Галя мне нравилась все больше и больше. Я чувствовал, что она очень умна – не привык я встречать это качество в женщинах, тем более – таких интересных внешне. В любой ситуации вела себя с большим достоинством.

О своем недостатке я и думать забыл. Почему-то был уверен, что все будет отлично. Видимо, нравственные перемены, совершившиеся со мной, как-то отразились и на моем представлении о себе...

Я предложил Гале выйти за меня замуж. Она согласилась.

После свадьбы все пошло так, как и должно быть. Ни у жены, ни у меня нет никаких причин для недовольства, включая и интимные отношения. Все хорошо. Женитьба окончательно, во всех смыслах укрепила меня в жизни. Я полностью стал тем, кем теперь считаюсь. Почему же меня не покидает ощущение, что мне всего мало, что это не то, что мне нужно? Хотя что именно хотел бы я изменить – свое положение, или занятия, или образ жизни – сказать затрудняюсь.

Видимо, мне предстоит еще многое понять и со многим смириться...»

Читатель, я уверен, согласиться со мной: оба моих пациента, чей поистине крестный путь прошел перед нашими глазами, – люди незаурядные, рожденные, что называется, для высокой доли. Есть разные виды интеллигентности. Можно получить ее по наследству, впитать с молоком матери, с детства видеть перед собой ее эталоны – это не умаляет ее достоинств, но идти проторенной дорогой всегда бывает легче. А эти, оба, все, что имеют – с боем вырвали у жизни, лепившей их с младенчества по совершенно другим образцам. Одичавшие от пьянства отцы, добрые, заботливые, но не получившие даже элементарного образования матери – мы хорошо знаем, что обычно дает в потомстве такая комбинация, да еще на фоне примерно такой же по культурному уровню и состоянию нравственности среды. Эти же двое, и Алеша, и Женя, сумели вырваться, переломить социальную предопределенность. Собственными силами, без всякого руководства, они создали свой духовный мир. Возможно не все сочтут это таким уж важным свидетельством, но для меня это первостепенный критерий: оба абсолютно грамотны. Перечитав сотни исписанных ими в разное время страниц, я не заметил ни одной ошибки. Не думаю, что деревенские и станичные школы, где они учились, могут похвастаться большим числом таких выпускников!

А их душевный такт, их покоряющая деликатность? После всего, что было ими пережито, как удалось не очерстветь, не озлобиться, не возненавидеть весь людской род? Впрочем, последнее – не знаю уж, чем это объяснить, – вообще является отличительной чертой всех гермафродитов, с которыми мне случалось работать. Даже в Юре, в ответ на неописуемую жестокость его преследователей, не выработалось никаких мстительных чувств.

В том состоянии, в каком оба были в момент нашего знакомства (Женя в особенности), – что могли предъявить они, кроме своего отчаяния и растерянности? Но все равно ощущение необычности, нестандартности возникло у меня с первых же произнесенных ими слов. Ум, интеллект, сила души даже в остро критические минуты проявляют себя по-особому.

Помимо всего остального, что делало нас и Ириной Вячеславовной Голубевой друзьями и единомышленниками, между нами царило полное согласие в понимании общей цели. Эта цель выражалась для нас емкой формулой: полноценная жизнь. Голубева достигла немыслимого совершенства в реконструкции и пластике гениталий. В те годы секс представлялся синонимом порока, отталкивающей приметой буржуазного разложения, но Ирина Вячеславовна слишком хорошо понимала, что без самоутверждения в сексуальной сфере речь может идти всего лишь о внешней имитации половой роли и не более того. Поэтому она – виртуозный, милостью божьей хирург – не успокаивалась, пока не находила способа переупрямить косную природу, заставить живые ткани выполнять не свойственные функции. Я, со своей стороны, занимался тем же самым, обращаясь к хрупкому, неосязаемому миру личности, – моим главным ориентиром была ее способность существовать в согласии с собой и с другими людьми и, как следствие, беспрепятственно входить в любую социальную структуру. «Полноценная жизнь» означала установку, общую для всех наших пациентов.

Но внутреннее наполнение этой формулы всегда оказывалось разным. Спокойно, с удовлетворением трудиться, обеспечивать себя и близких, вместе с ними развлекаться и отдыхать, хотя и не хватать при этом звезд с неба – чем не полноценная жизнь?

Когда же я думал об Алеше, о Жене, в воображении рождались другие картины. Применительно к ним полноценная жизнь непременно включала в себя простор для раскрытия таланта, для творческого полета. Им обоим, бесспорно, это было дано. Не обязательно в виде карьеры (хотя почему бы и нет, я, например, легко представлял себе Женю крупным ученым, родоначальником оригинальных направлений в своей агробиологии), но какие-то формы реализации этого потенциала были им обоим жизненно необходимы. И оба (тут уж в особенности Алеша) это чувствовали.

Прошло много лет, прежде чем я осознал, что сбыться моим радужным надеждам не суждено. Понять это и в самом деле до поры до времени было трудно. Как ни тернист оказался путь адаптации, динамика на протяжении всего срока оставалась положительной. Разве мало было у меня поводов радоваться за этих своих неродных сыновей?

На одном из первых этапах казалось, что их вот-вот перемелют мощные жернова унификации. Потом (и во многом именно на их примере) я понял, что это неизбежная фаза в процессе вживания в противоположный пол. Личность лепит себя заново по образу и подобию окружающих, усваивая в первую очередь массовые стандарты и шаблоны, и в каждом проявлении собственной индивидуальности ей видится грозный криминал – как отнесутся к этой нетипичности окружающие, не догадываются ли по ней, что перед ними вчерашняя женщина, не устроят ли из этого местную сенсацию? Алеша, чтобы не выделяться, чуть не утонул в гибельной пучине бытового пьянства. Женя едва не сломался вторично на почве сексуальных проблем – как таковых, в то время их у него еще не было, голос сердца молчал, как и голос плоти, но все вокруг женились, влюблялись, и невозможность в точности уподобиться этим «всем» буквально сводила его с ума. Жажда быть «как все», – мощнейший двигатель процессов социализации, не случайно эволюция его выработала и отшлифовала, но не случайно и то, что включение этого механизма приурочено к периоду раннего детства. Когда же сроки сдвигаются и тяга к униформизму завладевает сложившейся, созревшей личностью, возникает разрушительный, деструктивный эффект.

Едва ли не всех пациентов рано или поздно постигало тяжелейшее состояние – с невротическими срывами, с глубокой депрессией, – которое я назвал кризисом половой роли. Один из таких черных периодов очень точно описал Алеша. У него кризис был спровоцирован разочарованием после хирургической коррекции гениталий, но в моих записях упоминаются и другие причины. Эти обвалы настроения были как бы расплатой за эйфорию первых дней в новом поле, за иллюзии, за непомерно большие ожидания, и вызвать их могла любая серьезная неудача, не обязательно даже связанная с переходом в другой пол. «Если не все у меня складывается, как мечталось, если все равно случаются такие большие неприятности, то зачем нужно было себя ломать? Ради чего вообще напрягаться? Что от этого изменится?» – да, такие вот капитулянтские мысли завладевали сознанием моих ребят, чьим умом и стойкостью я всегда так гордился. Это очень опасные мысли, поскольку ровно в шаге от них – конечный вывод о бессмысленности пребывания на земле...

Но каждый кризис неизменно разрешался приливом энергии, выходом на более высокий уровень внутренней прочности, веры в себя. Алеша забросил свои записи – уже не было нужды постоянно держать руку на собственном пульсе, это превратилось в «самокопание», мешавшее его нормальным, его мужским делам.

По той же причине реже стали приходить письма от Жени – он предпочитал приехать на несколько дней в гости, привезти целые снопы саженцев, какие-нибудь редкостные сорта смородины или малины и долго священнодействовать у меня на даче, приводя в божеский вид наш вечно запущенный участок. Я заметил, что потребность исповедоваться пошла у него на убыль, а вскоре он рассказал, что женится. Мы остались друзьями, но нужда в «костылях» для поддержки метущейся души отпала. Последний раз я выступил в роли врача, когда мы обсуждали вопрос: посвящать ли невесту в диковинные подробности биографии? Не столько по моему совету, сколько побоявшись сделаться заложником еще одной страшной тайны, Женя решил показать пример полной открытости – и не прогадал.

Итак: оба женились, успешно работают, считаются в своем окружении «классными мужиками». Даже горькая проблема бесплодия перестала травить душу – оба очень удачно выступают в роли названых отцов. Но вместо законного, казалось бы, ликования меня стало охватывать какое-то невеселое чувство. Я понял, что дальше они не пойдут – ни тот, ни другой. Не тот уже возраст, не та энергетика. Инерция повседневности берет свое.

Мы достигли поставленной цели. Но только доставшуюся Жене и Алеше жизнь трудно назвать полноценной. Невольно приходит не память горький чеховский образ – чудесная скрипка, но только лежит она в запертом футляре, ключ от которого потерян.

И сразу же, по какому-то странному эмоциональному созвучию, вспоминается трагически оборвавшаяся жизнь Ирины Вячеславовны Голубевой. Официально была выдвинута версия несчастного случая, но как-то трудно поверить, что немолодая, уравновешенная, дисциплинированная женщина могла случайно попасть под электричку. Уже тогда стали тихонько поговаривать – не самоубийство ли это. Обычно такие предположения возникают, когда перед гибелью человек меняется, выглядит угнетенным, подавленным, утрачивает привычную бодрость. А это точно так и было. Голубева необычайно близко к сердцу принимала судьбу каждого своего пациента. Но чем больше их становилось, тем тяжелее ложился на душу прискорбный итог: какие бы чудеса ни совершала она в своем кабинете и в операционной, все равно не получается сделать их счастливыми людьми, какими она хотела она их видеть. Редко удавалось ей найти настоящих союзников. Ее страсть казалась раздражающим чудачеством: «вечно она морочит голову со своими гермафродитами!»

По новизне разработанных методов, по радикальности оказываемой помощи, по актуальности самого избранного направления она была ничуть не слабее тогдашних медицинских кумиров – Святослава Федорова, например, или знаменитого курганца Елизарова. Но те имена были у всех на слуху, а кто знал, кто такая Ирина Голубева, за что должно благодарить ее страждущее человечество? И дело ведь совсем не в наградах, не в почете, даже не в материальном преуспеянии, по большому счету. Известность оборачивалась возможностью открыть клинику, оснастить ее мощным оборудованием, растить многочисленных учеников, расширять перспективные исследования. А Ирину Вячеславовну, с ее считанными коечками, вечно терзала одна и та же дилемма: выписать пациента – но ему некуда идти, документы не готовы, устройство затягивается. А если оставить его на койке, то как быть с другим, которого надо было срочно госпитализировать еще позавчера?..

Вот почему мне так трудно отождествить себя с тем «немолодым подвижным профессором с неизменной трубкой во рту», которого описывает Женя и который так жизнерадостно, оптимистично улыбается в кадрах старого любительского фильма. Нет, я и теперь без ложной скромности могу сказать, что мы тогда одержали большую победу, научились вытаскивать людей из тяжелейшей беды, к которой раньше вообще неизвестно было, с какого конца подходить. Но все мне видится теперь в ином свете – и непомерно высокая цена, которую приходится платить за ее преодоление, и заведомая ограниченность результата и, наконец, сама эта беда, которой вполне могло бы не быть.


Тайна пола

Всю свою жизнь мы заполняем различные анкеты, состоящие из множества разных вопросов. В сумме они дают исчерпывающее представление о том, кто есть кто.

О многих вопросах сразу можно сказать, что они отражают наш статус только на момент заполнения анкеты, не охватывая ни прошлого, ни будущего. Например, домашний адрес, место работы, образование, социальное положение. На протяжении жизни все это может не один раз поменяться. Когда-то во всех «объективках» одно из ведущих мест занимал вопрос о партийности. Это был важнейший аспект характеристики человека, определявший его положение в обществе. Но он на наших глазах утратил свою актуальность. У нас появилось много разных партий, к тому же лишь небольшое число наших сограждан испытывает потребность в формальном членстве.

Из года в год я пишу в анкетах одни и те же цифры, обозначающие дату моего рождения. Но реальный возраст, как ни печально это сознавать, на месте не стоит, числа мелькают, как на счетчике быстро бегущей машины...

Вот, казалось бы, самый стабильный, неотъемлемый признак каждого из нас – имя. Я много занимался проблемой личных имен, составляющих, как не раз убеждался, своеобразную часть нашего внутреннего мира, сопряженную с самыми глубокими структурами личности. Мое имя – это во многом я сам! Но имя тоже может меняться.

Наименее устойчивая часть имени – фамилия. Женщины, выходя замуж, принимают чаще всего фамилию мужа. По самым разным причинам люди выбирают себе псевдонимы – иногда они используются параллельно с настоящими фамилиями, а иногда вытесняют их.

В русской традиции принято трехчленное имя. Знакомясь, я сообщаю, как зовут меня, к какому роду я принадлежу, а также – как звали моего отца. Отчество, на первый взгляд, меньше подвержено игре обстоятельств, чем фамилия. Но в наше время, когда браки стали непрочными и во многих случаях приемные отцы усыновляют детей, родившихся в предыдущей семье, смена отчества никем не воспринимается как событие невероятное.

Ну, в право на то. чтобы выбрать себе другое имя, предусмотрено законом. Мало ли по каким причинам человек может возражать против того, как нарекли его при рождении! Имя кажется неблагозвучным, архаичным, будит неприятные ассоциации, вызывает смех... В моем поколении множество женщин звались Сталинами, Октябринами, Ленинами, но далеко не все согласились нести на себе до старости эту печать революционного энтузиазма родителей.

Короче, все, что мы сообщаем о себе, заполняя анкеты, в большей или меньшей степени непостоянно, переменчиво, поставлено в зависимость от прихотливых узоров судьбы. И только одно пребывает с человеком вечно, по крайней мере до тех пор, пока не истлеет земная память о нем. Это – пол.

Впервые я всерьез задумался об этом, столкнувшись с необходимостью подолгу, случалось – годами убеждать пациентов сменить пол. В чем секрет их отчаянного, совершенно бессмысленного упорства? Ситуация предельно ясна и нам, и им. Никто не говорил, что не верит врачам, что сомневается в диагнозе. Добро бы еще жизнь в ложном, установленном по ошибке поле их чем-то устраивала, так что жалко было с ней расставаться. Наоборот – один только скрежет зубовный вызывало их мучительное, поистине нечеловеческое прошлое! Притом, для многих оно фактически уже кончилось: те приспособления, которые эти люди для себя находили, чтобы удержаться на плаву, переставали работать.

Может быть, причина в характерах – каких-то особенно слабых, нерешительных, боязливых? Ни в коем случае! Все, о чем вы прочли, говорит об огромной силе духа, воле к жизни, выносливости, о несгибаемом мужестве, испытанном и закаленном в обстоятельствах, гораздо более тяжких, чем могли ожидать их впереди. К тому же раньше каждый был одинок, ни в ком не находил поддержки и участия, а теперь не мог не сознавать, что нашел в нашем лице не только специалистов-лекарей, но и добрых друзей, которые не оставят без помощи, всегда будут рядом.

Ни одного рационального аргумента, оправдывающего отказ от смены пола, я за все годы не слышал ни разу – да его и нельзя найти, когда ситуация не оставляет места для выбора. Но и в бессмысленном упрямстве нельзя было упрекнуть ни Женю, ни других моих пациентов. Им и в самом деле никак не удавалось перешагнуть через какой-то внутренний барьер, начать думать о себе как о лице другого пола. «Но ты же погибнешь!» – говорил я им, если вычленить суть из моих доводов. «Что делать, значит, погибну!» – звучало в ответ. Получалось так, что если они согласятся сменить пол, сама жизнь станет им не нужна!

И постепенно я начал понимать, что передо мной приоткрывается одна из величайших тайн человеческой души – тайна пола.

Даже просто рассмотреть эту крепко закрытую дверь – и то было неожиданно. Правда, слова эти – «тайна пола» – попадались мне часто, особенно в старых книгах, но подразумевались под ними явления не столько непонятные, необъяснимые, сколько неудобные для открытого обсуждения. Проще сказать, речь шла о сексе, о сексуальном поведении, мужском и женском, которое так часто противоречит и здравому смыслу, и жестким установлениям морали. Но стоило людям перестать прятаться от самих себя и заговорить о сексе вслух как об особой, протекающей по своим законам сфере бытия, как вся таинственность сразу улетучилась.

А тут вдруг загадка обозначилась там, где о ее существовании никто из нас и не подозревал. Пока психология была областью познания описательной, она шла по пути фиксации особенностей двух типов личности, мужского и женского. Отмечала, что между ними общего, в чем они несхожи, а в чем впрямь противоположны. Первенствовали здесь литераторы, художники. Науке не много оставалось добавить к их открытиям. Но все сходились на том, что мы такие, поскольку так уж нас создал Всевышний.

Когда психология стала наукой, занялась анализом, она стала докапываться до механизмов, благодаря которым эти особенности возникают, проследила весь сложнейший путь половой самоидентификации. Разные школы, направления опирались на свои концепции, свои методы исследования, порой они ожесточенно спорили, да и продолжают спорить, но общими стараниями в познании достигнут огромный прогресс. Во всяком случае, можно было чувствовать себя во всеоружии, когда приходилось помогать людям преодолевать различные затруднения, связанные с их существованием как лиц мужского или женского пола.

Но пока я не столкнулся с проблемой перехода из одной половины человеческого рода в другую, всей глубины, всеохватности этого самоощущения в определенном поле я все же не понимал. И это открытие меня буквально ошеломило.

Часто говорят, что все психические процессы обладают большой инерционностью Это правда. И все же человек со времен Экклезиаста существует в постоянном, порой мучительном осознании подвижности, изменчивости мира и самого себя как его элементарной частицы.

Всматриваясь в типовые рубрики анкеты, мы оценили эту подвижность применительно к важнейшим параметрам социального статуса. Но то же самое можно сказать и обо всем, что мы включаем в представление о своем «Я». В момент, когда мы произносим: я думаю, я верю, я люблю, я надеюсь, – сила этих мыслей, этих стремлений и чувств может быть так велика, что мы и в самом деле готовы отождествить себя с ними. Но жизнь идет, и мы порой даже не сразу замечаем, как все голоса в этом привычном хоре начинают звучать по-другому. Меркнет очарование идей, изживают себя желания и самые пламенные чувства. Уходят дорогие нам люди, на отношениях с которыми, как порой представляется, держится все – и важнейшие жизненные стимулы, и ощущение собственной ценности, и вкус каждого прожитого дня. Непереносимо ощущение полной душевной опустошенности, сопровождающее такие утраты. Но и в бездне отчаяния, когда кажется, что все потеряно, продолжает внятно звучать голос нашего «Я».

Как-то раз я долго беседовал с монахом, в прошлом – злостным преступником-рецидивистом. По его словам, он пережил глубочайший душевный переворот, когда во время очередной «ходки» вдруг услышал, что Бог обращается к нему напрямую. Но и себя в прошлом, и себя в настоящем он твердо ощущал как одного и того же человека. Еще одна вспоминается необычная встреча – с двумя подростками, узнавшими в один прекрасный день, что с рождения каждый из них выступал в роли другого. Бесспорным в этой истории было только то, что мальчики действительно родились в одном месте, в один и тот же день, кроватки их в детской палате роддома стояли рядом. Правда ли, что детей при этом перепутали и каждая мать, выписавшись, увезла домой чужого сына, – этого, по прошествии многих лет, не удалось ни подтвердить, ни убедительно опровергнуть. Но это и несущественно, важно то, что оба, став уже почти взрослыми, безоговорочно поверили в эту подмену. Семьи повели себя по-разному. Одна ни за что не хотела производить обмен, расставаться с сыном: пусть он не родной, но мы его вырастили, мы его любим, он наш! Другая, наоборот, требовала немедленно исправить ошибку. Мальчики не могли принять участия в обсуждении – настолько они были растеряны, подавлены, выбиты из колеи. Но я заметил: их переживания, тяжесть которых не трудно вообразить, все же не мешали каждому из них чувствовать себя самим собой. Даже тот мальчик, которого отвергала вырастившая его семья и которому поэтому было несравненно больнее, воспринимал происходящее как страшное несчастье, разрушившее всю его привычную жизнь, но не как нечто такое, что ставит под вопрос реальность его личности. А вот еще пример, более заурядный и более массовый. Сейчас постоянно сталкиваюсь с людьми, которые с некоторым даже изумлением рассказывают, как были всецело преданы коммунистической идее, как боготворили Сталина, как считали нормальным и оправданным то, что теперь возмущает их до глубины души. «Как будто все это было не со мной!» – восклицают они, хотя в то же время прекрасно понимают, что это не более чем выразительный оборот речи, а на самом деле и то, и другое душевное состояние, при всей их несовместимости, полностью вмещается в границы их личности.

Что же касается ощущения своего пола, то оно и здесь стоит особняком. Мы видим – человек защищает эту свою твердыню, как если бы под угрозой оказалось существование его личности в целом. Став мужчиной (или женщиной, роли не играет), я стану кем-то другим – не собой. Мое «Я» исчезнет, я уже не найду к нему дороги оттуда, куда попаду. Так расшифровывается переполняющий наших пациентов бессловесный, иррациональный страх – сродни страху смерти. Именно он, как я в конце концов убедился, вызывает у них сопротивление, заставляет безрассудно отказываться от единственно правильного и разумного решения проблемы.

И тогда я постепенно начал понимать, что пол – не просто мета, за которой стоит тот или иной набор характерных психологических признаков. Я воочию увидел эту крепко запертую дверь, к которой у меня не было ключей, но если бы они нашлись – мы получили бы доступ к таким человеческим глубинам, куда еще, пожалуй, никто не заглядывал. Пол несет в себе тайну – величайшую, пока еще даже в виде вопроса не сформулированную тайну человеческой природы. А жизнь между тем снова и снова возвращала меня к этой наглухо закрытой двери...


Камень Сизифа

Люди старшего возраста должны хорошо помнить времена, когда и сами беременные женщины, и их мужья, и все их окружение нетерпеливо загадывали: кто родится – мальчик или девочка? Иногда этот вопрос звучал тревожно – когда по каким-то причинам необходим был ребенок определенного пола, но чаще – с радостным любопытством. Были, вспоминаю, своего рода профессионалки, умевшие по приметам (форма живота, характер пигментации, изменение черт лица) предсказать появление сына или дочери.

Теперь времена другие. Сын или дочь – проясняется уже к концу первой половины беременности. Теперь другой вопрос задают себе родители ребенка и их близкие: здоровым ли он появится на свет?

К сожалению, для этого страха есть все основания. Случаи внутриутробной патологии последнее время учащаются. Сказываются и экологическое неблагополучие, и психические стрессы, и неумелое применение сильнодействующих лекарств, в особенности – гормональных препаратов.

Тяжелейшие пороки сердца, глухота, недоразвитие конечностей... Да что перечислять, список поистине неисчерпаем. Достаточно один раз поговорить с женщиной, на которую обрушился этот чудовищный удар, чтобы почувствовать – все наши беды меркнут рядом с ее трагедией. Несколько раз мне приходилось присутствовать при душераздирающих сценах – когда сразу было ясно, что разум у ребенка не проснется. Врачи уговаривали потрясенную горем мать оставить ребенка в специальном учреждении: помочь ему невозможно, а ухаживать за ним в домашних условиях – каторга. «Пожалейте себя, ваша жизнь на этом закончится, а ребенку – ему, увы, безразлично, где находиться»...

Некоторые женщины соглашались. Но я видел и таких, у которых инстинкт материнства брал верх над всеми доводами рассудка. «Пусть больной, пусть, как вы говорите, никакой – это мой ребенок, я не могу его предать», – говорили они и забирали ребенка домой, чтобы немедленно убедиться – врачи говорили чистую правду. Работа, общение с приятными людьми, любые удовольствия – все уходило в прошлое. Все пожирал беспросветно тяжелый быт. Бывало, что на первых порах отцы проникались той же болью и готовностью к самопожертвованию. Но их хватало ненадолго, и матерям доставалось нести крест в одиночестве. Непростительный грех – желать смерти живому существу, но тут эта мысль рождалась самопроизвольно.

Рядом с таким неизбывным горем пороки развития половой системы выглядит всего лишь досадной неприятностью. Во всем остальном дети здоровы, нормально развиваются. Они способны хорошо учиться. В них могут быть заложены любые таланты. А самое главное – для современной медицины гермафродитизм входит в число проблем хоть и сложных, но радикально решаемых. Конечно, это тоже беда, это очень тяжелая травма для людей, связывающих с рождением ребенка все самые светлые и радостные свои надежды. Тут спорить нечего. Но если беда поправима, то уже одно это облегчает ее по меньшей мере наполовину. Даже если процесс лечения связан с большими хлопотами, с крупными затратами сил, а теперь еще и денег.

Но жизнь полностью перечеркивает эту, казалось бы, вполне здравую логику.

Первое, что я заметил, когда только начинал вживаться в проблему смены пола, – это какой-то непонятный информационный вакуум, окружающий таких пациентов. Ни сами они – по возрасту давно уже не дети, ни их близкие не только ничего не знали, а даже словно бы не хотели ничего знать о явлении гермафродитизма. Само слово большинству из них было знакомо, но оно их пугало, они отчаянно отталкивали его от себя. «Все что угодно, но только не это», – вот примерно к чему сводились их бессвязные реплики.

Позже, когда мне пришлось вплотную заняться устройством жизни сменивших пол, – а это, как я уже говорил, требовало бесконечного хождения по самым разным кабинетам, – я убедился, что эта информационная стерильность – скорее правило, чем исключение. Везде меня встречали широко раскрытые, изумленные глаза, будто я рассказывал о чем-то неправдоподобном, никогда не встречающемся. Я оказывался чуть ли не первым-первым, от кого эти вполне культурные люди, живущие по большей части в столице или в крупных областных центрах, занимающие серьезные посты, получали элементарные сведения об этом природном феномене – как он возникает, в чем проявляется, что предпринимают для помощи пациентам врачи... И здесь тоже слово было у всех, что называется, на слуху, но вызывало оно такие нелепые ассоциации, что и повторять неловко.

Редкое явление? Нет, не скажите. Я уже упоминал – аномалии половой системы встречаются в 2–3 процентов новорожденных. Не так много, чтобы потенциальные родители жили, как под дулом пистолета, но для общей ориентировки – вполне достаточно. Куда реже, скажем, рождаются сиамские близнецы. Скорее всего, ни среди ваших знакомых, ни на вашей улице, ни вообще в пределах вашей видимости таких нет. Тем не менее вы знаете, что это такое, и сведения ваши, готов поручиться, хоть и весьма поверхностны, но по сути своей точны.

Врачи любят ворчать на больных, чья непросвещенность, несознательность и в самом деле сильно осложняют нам жизнь. Не выполняют предписаний, занимаются самолечением, запускают болезни, а мы потом должны всю эту кашу расхлебывать. Что ж, мы и вправду редко видим перед собой идеальных пациентов, как, наверное, и они не каждый день сталкиваются с идеальными врачами. Но главная беда сейчас, на мой взгляд, не в непросвещенности, то есть не в незнании, а в своего рода полузнании. Людям знакомы сотни специальных терминов, названий лекарств и методов лечения, известно, какие анализы при каких болезнях делаются и как расшифровываются. Само по себе это было бы замечательно, если бы не внушало ложной, ничем не оправданной самоуверенности. «Врачи – невежды, ни в чем они не разбираются, можно обойтись и без них». На этом фоне информационный вакуум, создавшийся вокруг проблем двуполости, кажется особенно непонятным.

Как вообще доходят до людей, непричастных к медицине, сведения медицинского характера? Видимо, есть два основных канала: популярная литература, с которой теперь конкурирует телеэкран, и молва. Допустим, надвигается эпидемия гриппа. Средства массовой информации не замедлят вас предупредить и предостеречь. Но еще больше полезных сведений вы получите от своих знакомых. Кто уже заболел, в какой форме, с какими осложнениями, как советуют лечиться... И тут же все услышанное передадите дальше.

Любой врожденный порок – горе для семьи, а горе делает общительными даже самых замкнутых, не расположенных к откровенности людей. К этому толкает не только потребность в моральной поддержке, в сочувствии, но и практическая необходимость. Кто-то пережил подобное – он поделился опытом, у другого есть приятель, знающий хорошего врача, третий в состоянии помочь деньгами... Несчастье, в особенности когда оно случается с детьми, сплачивает людей. Не только родные и закадычные друзья, но и соседи, сослуживцы, просто знакомые образуют что-то вроде пчелиного роя, настроенного на одну общую волну. Все втягиваются в ситуацию, помогают ее разрешить, а попутно и сами получают массу информации, в том числе и чисто медицинской. Что это за патология, почему могла появиться, каковы прогнозы, есть ли возможность помочь и как... Не исключено, что эта информация так и осядет в голове у получивших ее мертвым грузом и никогда им не понадобится. Но она вполне может и пригодиться впоследствии, не себе, так другим, кто тоже будет нуждаться в поддержке и совете. Так ведь и накапливается, в сущности, наш коллективный опыт.

Полагаю, что по аналогичной схеме развивались бы события, если бы у того же Жени во чреве матери произошла авария с сердцем, или почками, или глазами – с любым органом, кроме того, который оказался пострадавшим в действительности. Пусть бы даже все остальные обстоятельства, сыгравшие роковую роль, оставались такими же: глухая деревня, неопытная, полуграмотная мать рядом с ошалевшим от пьянства отцом, отсутствие постоянного медицинского контроля. И все равно положение ребенка, безвинно наказанного еще до рождения, не было бы таким безнадежным. Люди жалели бы его, сочувствовали родителям, старались поделиться хотя бы своими скромными познаниями. Допустим, родители сами не сообразили бы, что нужна квалифицированная врачебная помощь. Так им бы голову пробили советами и подсказками!

Другой вопрос – какой была бы эта помощь по профессиональному медицинскому уровню. Но и здесь очень много зависело бы от настойчивости взрослых, окружавших Женю, от того, как понимали они свою задачу. Сотрудники Минздрава всегда жаловались, что министерство осаждают родственники больных, требующие для них места в самых лучших столичных клиниках, хотя с заболеваниями, по их характеру и тяжести, вполне смогли бы справиться рядовые доктора в обычных областных больницах. И ведь добиваются своего! Не знаю, обратили ли вы внимание, но эпизод с приездом в Москву и приходом на консультацию к Ирине Вячеславовне Голубевой, которая и вправду была высшим авторитетом в данной области медицины, выглядит самым легким и беспроблемным во всей жениной одиссее.

Не раз приходилось видеть, как собирается своего рода родительский клуб около клиник, где успешно делают операции на сердце, занимаются протезированием или борются с детским церебральным параличом. Помощь, которую оказывают друг другу эти сдружившиеся в общей беде люди, вполне соизмерима с помощью, получаемой от врачей. Представьте себе женщину, у которой девочка родилась без правой ручки. До пяти лет мать ее прятала: боялась, что ребенка будут травмировать косые взгляды, насмешки. Девочка росла не только с физическим изъяном, но и с психикой калеки. Но вот кто-то надоумил привезти ребенка в Москву, к соответствующим специалистам. И здесь мать попала в окружение людей, которые в таком же самом несчастье вели себя по-другому – их дети активно занимались спортом, общались со сверстниками, развивали, как сказал бы психолог, компенсаторные механизмы, позволяющие видеть жизнь широко, а не сквозь призму своего недостатка. И женщина, о которой я рассказываю, поняла свою страшную ошибку, она сумела ее исправить, потому что теперь не была одна.

Так почему же с моими пациентами все происходит, как говорится, с точностью до наоборот? Дома чаще всего запрещается говорить на тему, хотя она, бесспорно, ощущается всеми в семье, как самая больная. Мать не дает ребенку никаких объяснений по поводу того, почему он отличается от всех других детей, – да ей нечего и сказать, она сама ничего не понимает и не делает никаких попыток, чтобы понять. В лучшем случае – помогает ему прятаться, скрываться. Ребенок обычно не в курсе, обсуждают ли с матерью эту проблему ее подруги, соседки или из деликатности делают вид, что не замечают. Но в любом случае дальше ни к чему не обязывающего, ни к чему не подталкивающего сочувствия дело не идет, это же очевидно. Да и много ли его было, сочувствия? Часто пациенты мне рассказывали: взрослые не стеснялись показать, что им все известно, но делали они это только в обидной форме, когда сердились и хотели таким образом наказать.

История Жени заставляет задуматься о позиции его школьных учителей. Это не просто деревенские жители, которых можно подозревать в невежестве и ограниченности. Это сельская интеллигенция. Женя кончал десятилетку – следовательно, за плечами у всех этих людей институты.

Как, например, объяснить тот факт, что за все время учебы, до 17 лет, Женю не видел ни один врач? Да, он действительно панически боялся медосмотров, которые, пусть поверхностно, формально, «для галочки», но тем не менее регулярно проводились в школе. Мне запомнился один из его рассказов – как он еще в младших классах, заслышав, что едут врачи, молился Богу, в которого не верил: хоть бы машина их перевернулась, хоть бы они попали в занос. Хитрил, изворачивался, прогуливал школу в день осмотра – для такого конспиратора, каким он рос, это никакого труда не составляло. Но требовалось, не правда ли, еще одно обязательное условие: чтобы никто из работников школы не имел специального намерения показать врачам именно этого ребенка, с которым явно не все было в порядке.

Я не верю, что «странности» в облике и повадках Жени, так-таки совершенно ни о чем не говорили взрослым, образованным людям, видевшим его ежедневно, наблюдавшим, как он растет, как на глазах меняется. Гораздо вероятнее, что у них было определенное мнение о Жене, больше или меньше соответствующее истине, но они, то ли жалея его, то ли себя стараясь избавить от излишних хлопот, позволяли ему вести его изнурительную игру. Все равно, мол, ему никто не поможет, зачем же зря мучить – отлавливать, насильно заталкивать в кабинет? Они и не пытались его переубеждать. Их образованности и интеллигентности хватало только на то, чтобы тактично подыгрывать несчастному существу, не «обзывать», не становиться в позицию гонителей.

Я не верю, что так же эти люди повели бы себя, если бы их ученик плохо видел или слышал, если бы давало о себе знать больное сердце. Хоть один нашелся бы педагог, который попытался бы повлиять на мать или сам призвал бы на помощь врачей.

Вот оно, истинное проклятие третьего пола!

Мы преклоняемся перед волей, перед силой духа людей, которые ценой неимоверных усилий преодолевают свою инвалидность, немощь организма. Женя показал себя таким же, как они. Он не сдался. Но к какой цели он шел? Во имя чего боролся, терпел и страдал? Цель была ложной, и результаты оказались мнимыми. Поистине, был повторен подвиг Сизифа, героя знаменитого античного мифа, – он, как мы помним, был обречен богами вкатывать на гору огромные камни только для того, чтобы потом в бессильном отчаянии наблюдать, как они сразу же скатываются вниз. Но только, в отличие от мифического героя, Женя едва не оказался сам задавлен этими конями...

Когда жизнь начинается с ошибки, за которой неотвратимо тянется цепь других ошибок, выворачивается наизнанку вся логика бытия. Подумать только, на всех этапах своего крестного пути Женя считал лучшими друзьями тех, кто вел себя с ним как с обычной девочкой, не замечая (или притворяясь, что не замечает) его «странностей». Если люди обращали на них внимание, они сразу превращались в недоброжелателей, во врагов. Организаторы последних соревнований, снявшие Женя с дистанции, вообще стали в его глазах чудовищными злодеями. А ведь в действительности-то все было как раз наоборот. «Хорошие» люди все дальше и дальше загоняли его в угол, увековечивали его ошибку. А «злодеи» в конечном итоге оказались его спасителями. Я согласен, то, как они с ним поступили, было настоящим хамством. Ничего не сказать, не объяснить – даже с преступниками так не поступают, тем более с человеком, который явно ни в чем не виноват. Правда, в защиту этих спортивных судей и тренеров, могу высказать предположение, что так они поступили не по злобе, а от сильнейшей растерянности. Ну, как бы повернулся у них язык спросить у восходящей звезды: слушай, дорогая, а ты, случайно, не мужчина? А по-другому поставить этот остро нуждавшийся в прояснении вопрос они не могли. Ну, не было других слов у них в запасе...

Но как бы то ни было – именно спортивные начальники, со всей их жестокостью и бестактностью, заставили-таки Женю сделать необходимый шаг, запоздавший минимум на 20 лет. И событие, пережитое им как катастрофа, явилось на деле началом освобождения из густейшей паутины ошибок и ложных представлений...

Требовать, чтобы у нас, как во всем цивилизованном мире, пол новорожденных определялся только по результатам генетических проб, было бы сегодня чистейшей утопией. Поэтому ошибки неизбежны. Но ничего фатального в них нет. Бывает, правда, что только в пубертатном периоде, при появлении вторичных половых признаков, ошибка заявляет о себе в полный голос. Но таких случаев относительно мало. Как правило, все становится ясно уже в первые годы жизни ребенка. И это, во всех отношениях, – идеальный срок для исправления ошибки.

К трем годам бывает пройден уже очень большой путь в психическом половом развитии. Собственно, первые семена бывают посеяны, когда младенец, как говорится в старой пословице, лежит поперек лавки: родители сами не замечают, что эмоционально воспринимают сыновей и дочек по-разному, и эта разница запечатлевается во всех активно формирующихся психических структурах ребенка. А на втором году жизни он уже по-своему различает, где дяди, где тети, мальчики и девочки, присматривается к ним и точно знает, где его собственное место. И все же это только начало процесса половой самоидентификации. Личность пока еще достаточно пластична. Ее можно безболезненно переориентировать. Да и память о событиях этой поры у большинства людей размыта, деформированы позднейшими впечатлениями. Многое мы не столько помним, сколько знаем по рассказам старших. Воспоминания какой-нибудь Люси о том, что когда-то она была мальчиком и звалась Володей, если даже сохранятся, то как нечто несущественное, неактуальное – занятный казус, не более того. Никакого травмирующего воздействия на психику женщины, выросшей по всем законам своего пола, это давнее происшествие оказывать не будет, ничему в ее жизни не помешает.

Нередко коррекция пола требует хирургического вмешательства. И с этой точки зрения тоже все специалисты единодушно высказываются за раннее начало лечения.

Но самый благоприятный вариант и самый распространенный – это, увы, далеко не одно и то же.

Поистине трагическая статистика собралась в свое время у Ирины Вячеславовны Голубевой. Возможно, ее данные нельзя абсолютизировать: она учитывала только своих больных. Семьи, своевременно и без всякого шума решавшие эту проблему, в ее поле зрения не попадали. Но все равно практика у Голубевой была на редкость обширной, счет велся на многие сотни больных. Благодаря своему высочайшему авторитету, Ирина Вячеславовна, как я уже говорил, олицетворяла это направление эндокринологии. Ее знали, с ней консультировались десятки коллег. Выводам Голубевой я доверяю всецело, тем более что и мои собственные наблюдения, и материалы, накопленные нашим Федеральным центром психоэндокринологии, их целиком подтверждают.

Итак, возраст первого обращения к врачу больных, нуждающихся в коррекции пола. На детские годы приходится всего лишь несколько процентов случаев. Чуть больше, но тоже не много – на время отрочества, хотя, как мы видели, в пубертатном периоде положение лжедевочек и лжемальчиков становится невыносимым. У первых пробиваются усы и ломается голос, у вторых увеличиваются грудные железы и появляются менструации... Но все это лишь служит сигналом к тому, что надо еще глубже забиться в свою скорлупу, еще старательнее охранять тайну.

Другими словами, на том этапе, когда человек еще не властен распоряжаться своей судьбой и за него перед Богом и людьми целиком отвечают родители, не предпринимается, как правило, ничего. Его отпускают плыть по воле волн: психологически срастаться со своим ложным полом, в соответствии с ним проходить все этапы социализации, выбирать род занятий, строить отношения, терзаться от сознания своей неполноценности, тратить все духовные силы на бессмысленную борьбу...

Подавляющее большинство пациентов начинают что-то предпринимать уже после совершеннолетия, взрослыми, сложившимися людьми, когда одинаково неприемлемыми кажутся оба варианта – и продолжать жизнь в прежнем образе, и сменить его. Часто это случается после какой-нибудь катастрофы, потрясения, способного поставить на карту саму жизнь.

А бывает и так, что приходят слишком поздно. Сроки, когда можно помочь таким людям, не беспредельны. И природа запрещает, начиная с определенного возраста, вмешиваться в жизнедеятельность организма, и жизнь, как она сложилась, уже не позволяет ничего переиграть. Допустим, заключен брак, в семье растут дети. Пусть не родные, по понятным причинам, но какая разница – все равно они видят в названном родителе отца или мать... После 25 лет – при всем сочувствии к пациенту, при всем понимании тяжести его положения – приходится произносить сакраментальную фразу: медицина бессильна.

Так в чем же дело?


Темный страх

Одна из самых тягостных обязанностей врача – сообщать пациенту и его родственникам суровую правду о его состоянии. Это поистине черные минуты. Специалист любого профиля вынужден становиться психотерапевтом, помогающим людям перенести удар и внутренне собраться перед лицом предстоящих испытаний.

Любая тяжелая болезнь воспринимается, как репетиция смерти. Пусть она и не грозит немедленно оборвать жизнь. Но чему-то непременно кладет конец – привычному образу жизни, излюбленным занятиям. Она обрывает карьеру, а нередко делает невозможным и само продолжение работы...

Естественная реакция на такое известие – эмоциональный взрыв, целая гамма горестных, трудно переносимых чувств, страхов, мыслей, ассоциаций. Любая краска этого спектра может в определенной ситуации оказаться уместной и оправданной, даже, например, такое трудно совместимое с жалостью чувство как негодование. Допустим, больному постоянно твердили, что он неправильно ведет себя, играет с огнем – и вот в самом деле мрачные пророчества сбываются!

А можете ли вы представить себе такое сочетание обстоятельств, при которых сам заболевший или его близкие, в дополнение ко всему остальному, терзались бы еще и мучительным чувством стыда? Я не могу. Не бывает такого! Единственное, пожалуй, исключение – это венерические заболевания, возникновение которых издавна принято считать заслуженным наказанием за распутство. Да и то последнее время этот взгляд заметно смягчился. Мораль если и не санкционирует впрямую свободную любовь, то во всяком случае не преследует ее, как бывало, когда смена сексуальных партнеров не воспринимается как повод для побивания камнями, а значит последствия не несут на себе печати позора. Их не афишируют, но и не стыдятся. Дело житейское!

И опять третий пол стоит особняком! Мы уже успели почувствовать, что во всех перипетиях трагической судьбы любого гермафродита главная пружина, главный мотив, управляющий всеми событиями, – стыд. Потому так и охраняется в семье его тайна, что это постыдная тайна. Потому так и страшатся все ее разоблачения, что оно грозит несмываемым позором.

Неприятное открытие, что он в чем-то отличается от других, «нормальных» детей, любой такой ребенок рано или поздно сделал бы и сам, без посторонней помощи. Но вот убеждение, что жить с таким изъяном не только неприятно или неудобно, но и стыдно, что это пятнает честь, что надо прятаться, не то окажешься изгоем, отщепенцем, – такое убеждение не может самозародиться в голове у маленького человека, только еще начинающего ориентироваться в жизни. Оно должно быть там посеяно, выращено и закреплено, в чем так или иначе принимает участие все окружение – и близкое, и самое далекое.

Так откуда же, силюсь я понять, берется это отношение?

Сначала я думал, что его порождает низкая культура, необразованность. Это казалось особенно убедительным потому, что большинство моих пациентов в такой примерно среде и выросли, к ней принадлежали и сами их семьи. Однако, потом я заметил, что и в значительно более просвещенных слоях общества господствует тот же взгляд, только проявляется он по-другому. В деревне, в маленьком городе указывают пальцем, дразнят, сплетничают. Люди же более рафинированные отводят глаза в сторону и молчат. Им, с их щепетильностью, не хочется задевать несчастного человека своим вниманием. Но в том, что он будет им задет, они не сомневаются!

Насколько хватило мне на это времени, я совершил несколько экскурсий в тот своеобразный мир, который воссоздает в своих произведениях массовая культура. Специально просматривал коммерческие фильмы, читал бульварные романы, перелистал кучу детективов. Обнаружил, что в этих жанрах царит жестокая конкуренция: авторы явно напрягаются, чтобы найти какой-нибудь незатасканный ход, ввести в действие непримелькавшихся персонажей. Даже сиамских близнецов, о которых я упоминал, нашел в одном из детективов! Причем, показаны они там были со всем сочувствием, передать которое позволил автору его скромный литературный дар. Но ни разу ни среди главных, ни среди второстепенных героев не нашел даже намеком обозначенной фигуры гермафродита. То есть даже это искусство, славящееся своей неразборчивостью, нашу тему обходит, как уж слишком неприличную.

Однажды у меня состоялся долгий разговор с активистом общества защиты инвалидов. Он жаловался на то, что его подопечным, которым и без того живется несладко, приходится немало страдать от человеческой жестокости. Их беспомощность вызывает раздражение, с ними грубо обращаются, награждают обидными кличками. Я подумал: уж не в этом ли объяснение и моей загадки? Если двуполость кажется уродством, «убожеством», то она просто обречена быть объектом морального преследования!

Вспомнилось одно из самых необычных исследований, которое сотрудники нашего института проводили в старых русских деревнях вокруг Загорска. В особую группу были выделены носители неблагозвучных фамилий, типа Дураковы, Бредовы, Мудаковы. Оказалось, что среди них черты умственной отсталости встречаются намного чаще. чем по среднестатистическим меркам. Поскольку неполноценность такого рода бывает, как правило, наследственной, воображение легко перекидывает мостик к тем отдаленным временам, когда зарождались прозвища, уличные клички – предшественники фамилий в нынешнем нашем понимании. А можно и не забираться так далеко в историю, рассмотреть клички, которые даются людям сегодня, например, в криминальной среде, -в них тоже вовсю обыгрываются физические недостатки. Рябой, Хромой, Горбатый, Одноглазый... Десятки самых разных признаков характеризуют человека, так нет же – массовое сознание сосредотачивается прежде всего на изъянах, дефектах и беспощадно хлещет кличкой по самому больному месту...

Эту специфическую жестокость к слабым, обиженным Богом, свойственную примитивному сознанию (потому и отличаются особой безжалостностью дети), конечно, нельзя сбрасывать со счетов. Но это не единственная краска в отношении здоровых людей ко всякого рода ущербности. В нем на равных правах присутствует и сострадание, и жалость, и готовность по мере сил помочь – человеческой психике свойственны такие контрастные, амбивалентные, как это называется в теории, сочетания. Психиатрам часто приходится с этим сталкиваться, наблюдая за тем, как складывается жизнь душевнобольных «на воле»: их и пинают, и жалеют, и унижают, и подкармливают – все сразу. Гермафродитизм же и здесь выпадает из общего ряда: восприятие его несравненно более одномерно, однозначно.

Еще один примечательный штрих, бросающийся в глаза в наиболее острых ситуациях – когда нашим пациентам приходилось терпеть не просто оскорбительное любопытство или насмешки, а и прямые гонения. Для немногочисленного, достаточно замкнутого сообщества, каким является население небольшой деревни, рождение такого необычного существа становится настоящей сенсацией. На памяти местных жителей ничего подобного не случалось. Но как обычно реагируют люди на появление чего-то незнакомого, непонятного, условно говоря, на встречу с инопланетянами? На первый план выходит простодушный интерес – как у ребенка, впервые открывающего мир. Откуда же берется враждебность, напор воинственной злобы? Это говорит о каком-то сильнейшем предубеждении, переходящем по наследству: сам я никогда не соприкасался с этим явлением, но точно знаю, что оно опасно, может мне навредить.

Мы вступаем, таким образом, в область суеверий, предрассудков, уходящих корнями в седую древность. Я очень серьезно отношусь к суевериям, одному из самых причудливых феноменов массового сознания. Они никогда не возникают на пустом месте – только в тех случаях, когда силы разума не хватает, чтобы победить сильнейший, угнетающий психику страх. Суеверия, эти сгустки фантазии пополам с реальностью, помогают вытащить страх на поверхность сознания, облечь его в слова, подобрать объяснение. Сверх того, они же подсказывают ряд действий, создающих уверенность, что мы отводим от себя опасность, мы защищаемся от того, что служит первопричиной страха... Тот самый путь терапевтического воздействия, каким идут при излечении страхов врачи. И если суеверие продолжает жить – рядом с телевизором, полетами в космос и прочими техническими чудесами, – то это верный показатель, что и породивший его страх жив.

Так может быть и в основании невидимой стены, которой люди стараются отделить от себя гермафродитов, лежит страх? В первую минуту это предположение кажется нелепым. Чего тут можно бояться? Кого бояться? Какая угроза может исходить от этих несчастных, робких, забитых существ, пугающихся собственной тени? Я остановился на этой версии как на единственной, проливающей свет на все наши вопросы. Но когда занялся проверкой этой гипотезы, убедился, что так оно и есть. Конечно, это совсем не тот страх, который возбуждают в нас грабители или убийцы. Он темен, иррационален, необъясним, и вызывает его не конкретное лицо, а сам этот казус, допущенный природой. Хочется его проигнорировать – в самом деле, чего только на свете не бывает, при чем тут мы? – а в то же время что-то подсказывает, что и к нам он имеет какое-то отношение, смотреть не хочется. но и глаза отвести трудно. «Становится не по себе, когда он подходит», «неприятно даже думать о нем», «не могу с ним нормально разговаривать», – так передается это ощущение.

Обратите внимание: никто не говорит о том, каков он, этот человек, о котором нельзя сказать, кто он – мужчина или женщина. Никто и не пытается в чем-то его уличить. Речь идет о нашей собственной реакции, которая почему-то оказывается мучительной. Если вспомнить, то даже темные старухи в родной деревне Юрия не обвиняли его в том, что он специально воздействует на коров: это с коровами что-то происходит вблизи от него, отчего у них пропадает молоко. Нетрудно догадаться, что эти самые коровы – всего лишь аллегорическая, сказочная форма для выражения того же душевного состояния, которое более развитое мышление определяет по точной психологической шкале: не по себе, неприятно думать, тяжело разговаривать.

Мне это напомнило одну характерную ситуацию, с которой каждый из них хорошо знаком по собственному опыту. Помимо способности запоминать, нам свойствен и другой, не менее драгоценный дар – забвение. Все, что беспокоит, причиняет боль, постепенно отступает куда-то в глубину, в тень – энергетические ресурсы психики не безграничны, они должны быть сконцентрированы на том, что актуально для человека в данный момент. Но достаточно бывает случайного, чисто внешнего впечатления – попалось под руку старое письмо, встретился давний знакомый, музыка может послужить сигналом или запах – и мгновенно срабатывает эмоциональная память, и то, что казалось давно остывшим пеплом, снова превращается в обжигающий огонь.

Может быть, по схожей причине возникает и дискомфорт в разбираемых нами случаях? Пробуждаются какие-то неясные, но явно тягостные ассоциации; начинают вибрировать душевные струны, которых мы не слышим в себе, пока нас не заставят вспомнить, что не только мужчинами и женщинами заселен наш привычный мир...

То, о чем я говорю, станет, наверное, понятнее, если напомнить об одной шумной дискуссии, в которую так или иначе оказались втянуты все.


Сознательный гермафродитизм

«Сегодня слово «эмансипация» у многих вызывает скептическую улыбку, ибо слишком много противоречий принесло оно. Статистика, далекая от каких-либо эмоций, свидетельствует: в 1969 году женщин с высшим и средним специальным образованием у нас было в 62 раза больше, чем в 1928-м; 9,5 млн дипломированных специалистов-женщин составляют 60% от общего числа специалистов...

Многое изменилось в положении женщины. И все-таки чего-то ей не хватает... Я думаю, что женщина психологически не готова к правам и свободам, которые свалились на ее голову.

Многовековое угнетение вызывало в женщине неверную самооценку, которая по инерции перебралась и в сознание современной женщины. Настало время осознать свой новый социальный статус. Но как это сделать?

Известно, что многое в духовном мире человека предопределено воспитанием, средой, книгами, творениями культуры. Значит, моральная готовность женщины к тем огромным социальным изменениям, которые произошли в нашей стране, должна быть воспитана с самого раннего детства. Пока же мы наблюдаем удивительно стойкую инерцию в воспитании девочек. Сами родители дают ей установки, которые в дальнейшем приводят к определенному разрыву жизненных устремлений мужчины и женщины.

От воспитания зависит чрезвычайно многое в судьбе женщины, и при правильном подходе к ценностной ориентации девочки, думаю, могут быть опрокинуты все суждения о влиянии биологических свойств женщины на ее психическую сферу. Польские социологи пришли к выводу, что черты женской психики, если таковые существуют, скорее результат культурных факторов, чем врожденных, связанных с полом. Они являются прежде всего результатом системы воспитания девушек, что в значительной степени обусловлено сложившимся в общественном сознании представлении о роли женщины...»

Почта принесла это письмо в редакцию «Литературной газеты», когда тема эта только еще начинала обозначаться на печатных страницах. В дальнейшем ей предстояло на полтора-два десятка лет завладеть общественным вниманием – редкий пример постоянства интересов! Особенно удивительно было в этом то, что богатым потенциалом развития сюжет, как вскоре выяснилось, не обладал. После того, как позиции были заявлены и подкреплены аргументами, началось движение по кругу. Ни одна из спорящих сторон не хотела сдаваться. Но и вырвать победу силой несокрушимых доказательств своей правоты тоже не удавалось никому. Счет оставался ничейным. Тем не менее интерес к теме не падал, азарт спора все нарастал и нарастал. Так бывает в тех случаях, когда предмет обсуждения глубоко задевает нашу личность – само проговаривание уже как бы выученных наизусть слов позволяет разрядить накапливающееся психическое напряжение.

Правда, обсуждение затрагивало широкий круг явлений, благодаря чему его монотонность не так бросалась в глаза. Ситуация в обществе в целом, в сфере трудовой деятельности, в семье, – под одним и тем же углом зрения: нынешнего (т.е. на конец 60-х годов) положения мужчин и женщин.

Как сформулировал бы я это сегодня, темой дискуссии были проблемы социального пола. Появилась жгучая общественная потребность – проанализировать реальное наполнение всех связанных с этим слов и понятий, актуализировать в сознании эталоны, стандарты и стереотипы половой принадлежности, а главное – оценить, насколько мы сами в своем быту соответствуем этим стандартам.

Я был одним из тех, кто открывал эту дискуссию, – друзья, работавшие в редакции «Литературной газеты», попросили прокомментировать то самое читательское письмо, которое я привел выше. Насколько удавалось, следил за ходом полемики. Мне не казалось странным то, что бросается в глаза сейчас: почему эта проблема так всколыхнула общество уже после полувекового юбилея советской власти?

С «многовековым угнетением» было давным-давно покончено. Уже как минимум третье поколение подрастало, сызмала готовя себя к исполнению принятых в советском обществе половых ролей по примеру родителей. Девочки и мальчики знали, что им нужно хорошо учиться, чтобы иметь возможность выбрать профессию по душе, получить образование, найти работу, по которой главным образом и будут судить, кто они и чего стоят. Обе роли, мужская и женская, уже давно в этом смысле были идентичны, как и пути, которые вели к самоутверждению в этих ролях.

Небольшую поправку вносило рождение детей. Мужчины не уходили в декретный отпуск в связи с беременностью и родами, им не приходилось вскармливать младенцев. Но и на этом этапе роди далеко не расходились. Для женщин материнство означало лишь недолгую паузу в ее обычных занятиях. Это потом уже общество осознало, что в первые три года жизни ребенок должен составлять единое целое с матерью, а в те годы, когда начиналась наша дискуссия, рабочее место женщины пустовало всего несколько месяцев. Это сказывалось и не положении мужчин в семье. Уход за ребенком перестал рассматриваться как чисто женское дело, родительские обязанности перестали строго делиться по полу. Что в конце концов нашло отражение и в законе. Материнские льготы стали распространяться и на отцов.

Все эти примечательные черты семейного и общественного быта давным-давно стали нормой. Но никто из участников дискуссии этого почему-то не замечал. Мы все словно попали под гипноз: то, с чем все сжились, вдруг показалось новым и пугающим.

Моя статья, называвшаяся «Мужчина и женщина: стирание психологических граней?», с этого, по существу, и начиналась: «В последнее время общественное мнение большинства стран мира серьезно обеспокоено усиливающейся на наших глазах «феминизацией» мужчин и «маскулинизацией» женщин. Юридическое равноправие полов, коренные изменения положения мужчины и женщины на производстве, в общественной жизни, в быту, семье, сближение многих норм морали и поведения, наконец, «гибридизация» внешности, связанная с модой на женские прически у мужчин и брючные костюмы у женщин, – все это создает впечатление сглаживания различий между «сильным» и «слабым» полами, вызывает горячие споры, дискуссии, тревогу и озабоченность».

Мужские локоны и женские брюки – это, пожалуй, единственная в моем перечне примета времени. Все остальное имело уже очень длительную историю. В первые послереволюционные годы, ярко окрашенные экстремизмом, не только разные права для мужчин и женщин, но и само разделение общества по полу представлялось строителям нового мира глупым пережитком прошлого. Это, между прочим, нашло выражение в том, что впервые, наверное, в истории было введено в обиход стандартное обращение – «товарищ», полностью игнорировавшее половую принадлежность. Существовали, правда, параллельно «граждане» и «гражданки», но они воспринимались как нечто чужеродное, противостоящее «товарищам» в классовом и идейном смысле. Встают перед глазами фотографии, которые десятками видел я в старых архивах: подчеркнуто укороченные стрижки (целый ведь ритуал существовал обстригания традиционных женских кос), кожаные тужурки, у пояса – кобура, жестко сведенные у переносицы брови... Разве что в насмешку можно было сказать, что это – слабый пол!

А годы войны? О них-то как можно было забыть? Опасности, трудности, жертвы падали на всех поровну, без разбора. Слово «солдат», как и слово «враг», стало универсальным, утратило род. Шанс выстоять давала только сила. Слабость – и не только в пекле войны, но и тылу – утрачивала всякие права на существование.

Так почему же нам понадобилось столько времени, чтобы все это заметить, а заметив – испугаться?

Дело, как я теперь догадываюсь, было в том, что в 60-е годы мир и в самом деле столкнулся с новым явлением, свалившимся на него, как кирпич на голову: с сексуальной революцией. Демон, которого европейская цивилизация веками держала на цепи, вырвался на свободу и, как и следовало ожидать, обратил в прах все устои. Нравы, воззрения, мораль, житейские привычки – все подверглось кардинальному пересмотру. Но сильнее всего изменилось самоощущение, мужское и женское. Отсюда и настоятельная потребность – заново пересмотреть, перепроверить весь набор своих привычных представлений. Что значит – быть мужчиной? Что значит – быть женщиной? В чем теперь, после всех перемен, заключается «зерно» той и другой роли – в психологии, в характере, в поведении?

Из того, что эти вопросы стали так мучительно актуальны и для нас, следует, что свою версию сексуальной революции переживало и наше общество. Естественно, в наших условиях не могло быть и речи об открытой, гласной манифестации ее постулатов. Какое там! Уже то, что хотя бы в специальной литературе появилась возможность обсуждать проблемы секса, казалось почти неправдоподобным. Я написал о «сближении многих норм морали» – для массовой печати это был предел допустимого, еще полслова, и получилось бы, что я покушаюсь на моральные заповеди, обязательные для всех без исключения членов общества... Но призрак сексуальной свободы, непрошеный, не называемый по имени, все равно бродил по нашим необъятным просторам, искушал, толкал молодых и не очень молодых людей на поступки, шокирующие пуритански настроенных наблюдателей. Границы, отделяющие допустимое от запретного, пришли в движение. Еще неясно было, какое положение они займут, но возвращения на прежнее место не предвиделось.

Все, что мы привыкли включать в понятие «эмансипация» – политическое и юридическое равноправие, отсутствие ограничений в образовании и трудовой деятельности, совпадающий по большинству параметров образ жизни и т.д. – действительно уже давно стало нормой. Но все это заиграло новыми красками, когда стала добавляться еще одна важнейшая составляющая – сексуальное партнерство.

Однако, попутно высветился и еще один чрезвычайно важный нюанс. Оказалось, что старые, давно потерявшие актуальность идеалы женственности и мужественности каким-то чудесным образом полностью сохранились в массовом сознании – как эталон, с которым сверяются все сегодняшние впечатления. Женщина – нежная, кроткая. мягкая; хранительница очага, готовая забыть о себе ради тех, кого она любит, – мужа и детей. Мужчина – сильный, твердый, решительный, рыцарственный, бесстрашный, кормилец семьи, защитник... Живые, реальные люди вокруг нас были далеки от этих прекрасных образцов, в чем и заключалась соль проблемы. Правда, если точно придерживаться фактов, то все черты, предусматриваемые стандартами «истинно мужского» и «истинно женского» характеров, вовсе не оскудели. Никто даже не доказал, что они встречались чаще в том прошлом, которое воспринималось нами как золотой век. Ну в самом деле, разве только по книгам были нам знакомы смелость и решительность в мужчинах, нежность и мягкость в женщинах? А с другой стороны – не случайно, наверное, такие выражения, как «бой-баба» или «мужчина-подкаблучник», родились задолго до того, как появились термины феминизация, маскулинизация...

Но вот с чем мы действительно почти не сталкивались, так это с жесткой поляризацией типов, с их выстроенностью в одном ключе. Живые характеры были многомернее, да и просто богаче оттенками. Они поворачивались разными гранями в зависимости от того, в какую ситуацию попадал человек. Мягкость, уступчивость, самоотверженность не очень-то помогали женщине, если ей приходилось решать сложные производственные или управленческие задачи. Чтобы добиться успеха, она поневоле должна была упражнять в себе качества, знаковые для сильного пола – твердость, властность, умение постоять за себя. А мужчине этих же самых свойств, неизменно выручавших его в жизненной борьбе, оказывалось явно недостаточно, когда он, допустим, выступал в роли отца. Ведь эта роль теперь тоже претерпела огромные изменения. Отец, чего раньше не было, стал близок и доступен детям, он их нянчил, кормил, купал, утирал им слезы, мазал йодом ссадины на коленках, и уже одно это стимулировало появление в его характере черт, чуждых «настоящему мужчине»: сентиментальности, мягкости, жалостливости, которую исстари презрительно именовали бабьей...

Поразительно красноречивый снимок выбрала редакция, чтобы проиллюстрировать мою статью. Двое мужчин, идя навстречу друг другу, толкают перед собой детские коляски с таким видом, словно они каторжники, прикованные к тачкам. Фигуры напряжены, лица хмурые, никакого удовольствия они не выражают. Наверняка у каждого из двух отцов нашлось бы занятие получше, чтобы провести свободное от работы время, и все их мысли сейчас, похоже, – об этом. Но надо – значит надо!

Уж если мы завели дискуссию, думаю я задним умом, следовало бы обратить больше внимания на другое – как выросло значение индивидуальности каждого человека и в том, как воспринимают его окружающие, и в его собственном самоимидже. Быть самим собой, ценить уникальность, неповторимость своего «Я» стало несравненно более насущным, чем культивировать в себе качества, соответствующие стереотипу, и подавлять чуждые ему проявлений. Вот что на самом деле знаменовало собой новый этап психологической эволюции, вот что принесла с собой вторая половина XX века!

Мужское и женское начало в человеке утратили свою самодержавную власть. Их присутствие стало обозначаться игрой оттенков, полутонов, и сама способность различать эти нюансы и реагировать на них означала выход на более высокий уровень психологической зрелости общества. Благородное вино, имея один и тот же химический состав, отличается на вкус знатоков особым букетом. Так же проявляется и специфика пола: не в особом поведении, не в особых свойствах интеллекта, а скорее в легких многоцветных бликах, завершающих психологический портрет.

Но понимание этого пришло не сразу, поначалу мы слишком были поглощены своей тревогой. Если уместно воспользоваться этим термином, перед нами предстало новое явление – социальный гермафродитизм, и вызвал он ту же реакцию, что и биологическая двуполость – неприятие, отторжение и бессознательный страх. Да в придачу еще это уродство обступало нас со всех сторон, лезло в глаза, явно пыталось занять наступательную позицию!

Перечитаем еще раз письмо читательницы, с которой мы публично поспорили. Против чего она протестует, чего добивается? Завоеванные права и свободы, полагает она, изменили женскую психику, но – недостаточно. Остается что-то специфическое, присущее только женщинам, и это им мешает. Думаете, разрыв между полами неизбежен, поскольку берет начало в биологии? Ошибаетесь! Не природа лепит духовный облик женщины, а социум – традициями, воспитанием, образами, увековеченными в искусстве. Если отключить девочку от этих каналов воздействия, если не напоминать ей ежечасно, что она – будущая женщина, которой в дальнейшем предстоит реализовать себя в соответствующей социальной роли, если, короче, выработать унифицированную систему воспитания детей, цель будет достигнута – половая дифференциация исчезнет.

Эта позиция, как показали, в частности, и отклики на мою статью, была достаточно редкой. Преобладал прямо противоположный взгляд – осуждение мужеподобия в поведении и складе характера, требования изменить образ жизни женщины, вплоть до призывов «вернуть их в семью». Меня тоже, как сейчас помню, больно задел пафос этого письма. Женоподофобия – ненависть к женщинам – неприятна в мужчине. Но особенно сильно задевает оно в женских высказываниях – как след старого, не изжитого эмансипацией, комплекса неполноценности, тонко подмеченного Гончаровым в романе «Обрыв». «Почему вы считаете нас, женщин, бедными существами?» – спрашивает героиня у своего нового знакомого, ссыльного нигилиста. «Да как же вас не жалеть? – иронизирует он. – Вы то и дело твердите: ах, как бы я хотела быть мужчиной, это моя самая заветная мечта! Выходит, если бы сбылась эта мечта, женщин вообще не свете не осталось бы!»

Так куда же идет развитие цивилизации? Есть ли естественный предел у наметившихся тенденций сближения полов? И правда ли, наконец, что биологическая основа пола может безропотно капитулировать перед натиском целеустремленных воспитателей?

Разделение на два пола, счел я необходимым напомнить читателям, возникло в процессе эволюции как фактор, усиливающий адаптацию вида к среде и резко повышающий шансы на выживание. Естественное разделение функций между самцами и самками укрепляет позиции в борьбе за существование, а главное – в выращивании потомства.

«У вида «гомо сапиенс», – писал я, – биологические различия между полами были углублены в процессе социальной эволюции, поскольку они были полезными и необходимыми. Однако, и в прошлые времена, и теперь изменения в характере социальных ролей не были и не могут быть произвольными, безграничными: они базируются на биологических основах, все попытки игнорировать которые приводит в печальным результатам».

Формирование личности тесно связано с бессознательным выбором определенной модели поведения. который совершается в психике ребенка под влиянием ближайшего окружения. Сначала «присваиваются» внешние черты, потом происходит глубокое отождествление своего «Я» с личностью этого выбранного эталона. Взрослые корректируют, направляют этот процесс, причем, лишь частично – на сознательном уровне. Когда мы «со значением» хвалим мальчика за то, что он защищает сестренку, а девочку ругаем за нежелание помыть после обеда посуду, мы ясно понимаем, почему и зачем это делаем. Но многое и, возможно, самое важное в направлении полового развития детей родители тоже делают бессознательно.

Спросите у любой женщины: кто из ее детей вызывает в ней более сильную нежность? Сам вопрос покажется ей обидным: матери одинаково дороги и сыновья, и дочери! Но в статье я привел данные, полученные американским исследователем М. Льюисом, который установил, что это далеко не так.

В первые шесть месяцев матери дотрагиваются до сыновей значительно чаще. Это бесконтрольная, не фиксируемая самими женщинами потребность, доставшаяся им по наследству от многих поколений праматерей. Связать ее можно с тем, что будущий мужчина, наследник, представлял большую ценность для семьи. Но известно и другое: в численности новорожденных сыновья преобладают, а уже через несколько месяцев равновесие восстанавливается, то есть природа делает мальчиков более хрупкими, уязвимыми...

А ближе к году картина резко меняется. Теперь матери чаще дотрагиваются до дочерей, а между собой и сыновьями увеличивают дистанцию. Эти различия заметны только при очень внимательном наблюдении, как бы через увеличительное стекло. Возраст, когда мать начнет сознательно сдерживать свои эмоции, чтобы не испортить сына «сюсюканьем», еще впереди. Речь пока идет о крошках, не умеющих ходить, разговаривать, если есть такая счастливая возможность, их даже еще не отлучают от груди. Но уже в эту нежнейшую пору мальчики меньше контактируют с матерями, что создает основу для самостоятельности, независимости, способности брать на себя ответственность.

Затронул я в той давней статье и вопрос, который продолжает занимать меня до сих пор. Два одинаково любимых, одинаково родных лица склоняются над ребенком: отец и мать. Какой внутренний компас поворачивает взгляд сына к отцу, а дочки – к матери, когда начинается бессознательный поиск объекта идентификации? Думаю, что окончательному выбору предшествует некий подготовительный этап, когда ребенок пытается примерить обе модели, но останавливается на той, освоить которую ему, в силу биологических особенностей, легче. О «принципе легкости» у нас говорят значительно меньше, чем он того заслуживает, будучи одним из важнейших регуляторов психической жизни. Именно он заставляет отдавать предпочтение самым коротким и простым путям к поставленной цели, он предохраняет от излишних затрат энергии. И он служит самым надежным мостиком, соединяющим две стихии, к которым принадлежит человек, – его биологическую предрасположенность и способность к социальной самореализации. То, к чему есть врожденный талант, дается играючи. Если же мы беремся не за свое дело, природа немедленно сигнализирует об этом целым комплексом неприятнейших ощущений. Например, мальчик, органически наделенный высоким уровнем болевой чувствительности, может сколько угодно мечтать о выступлениях на боксерском ринге, но природа не позволит ему заниматься этим видом спорта.

То же самое происходит и при выборе определенной половой роли. Биологическая предрасположенность к ней обуславливает легкость ее исполнения, а поощрение социального окружения закрепляет достигнутые успехи. Так постепенно у ребенка складывается чувство его половой принадлежности, вырабатывается определенный характер поведения. Возникает глубокое осознание собственной личности как личности мужчины или женщины.

Сегодня я мог бы дополнить это рассуждение рассказом еще об одном интереснейшем американском исследовании. В его программу, кроме многого другого, входило наблюдение за естественным поведением больших групп детей 6–8 лет. Вот воспитатель выводит их на прогулку в сад и предоставляет самим себе. Начинается «броуново движение»: дети бегают, играют, шалят, беспрерывно создаются и распадаются маленькие компании. Каждый ребенок ведет себя в соответствии со своим характером и темпераментом, так что поначалу кажется. что никаких иных закономерностей в их поведении не существует. Но если посмотреть внимательнее, выясняется каждый раз, что дети разного пола ведут себя по-разному. Девочки стараются расположиться поближе к взрослому, чаще обращаются к нему, задают вопросы, вообще заметно, что они учитывают его присутствие. Мальчики – наоборот. Они держатся в отделении и в пространственном смысле – ближе к границам участка, и в психологическом. У них меньше вопросов к воспитателю, они меньше нуждаются в его одобрении. Это явно один из факторов, способствующих тому, что дети, хоть они проводят какое-то время в общей игре, никак не чуждаясь и не стремясь обособиться, все-таки чаще сбиваются в однополые стайки.

Подчеркну один принципиальнейший момент. Как и в опытах М. Льюиса, речь одет о достаточно тонких градациях. Нельзя сказать, что мальчики вообще не подходят к воспитателю или что девочки хорошо чувствуют себя только у него под крылом. Различия обнаруживают себя при суммировании итогов большого числа наблюдений, скорее статистически, чем визуально. И уловить их можно только при сравнении. Если разделить лист бумаги пополам, на одной половине подробно описать поведение мальчиков, а на другой – девочек, картинки получатся примерно одинаковые. И только когда начинают их сопоставлять, половые различия проступают в виде определенных тенденций.

Я представил себе: а что, если бы подобный эксперимент был поставлен, допустим, сто лет назад? И сразу понял, что даже чисто технически это было бы делом неисполнимым. Мальчики и девочки не могли бы составить такую большую, устоявшуюся смешанную группу. Они росли врозь, их воспитывали разные люди – и по-разному. Даже в одной семье, среди любящих друг друга братьев и сестер, непререкаемый обычай воздвигал невидимую стенку. Если бы девочка и захотела поиграть в «мальчишеские» игры, ее бы строго одернули. Если бы мальчик и захотел прижаться к матери, он бы не получил такой возможности. Замкнутые в своем, особом мире, будущие мужчины и женщины по-разному проходили путь психического развития, у них формировались несхожие рефлексы, потребности, способы внутренней самозащиты.

Постоянно читая в старых романах, как героини чуть что падали в обморок и у них приключалась горячка, я думал: уж не притворялись ли они? Или это авторское преувеличение, литературная условность, призванная подчеркнуть драматизм событий? Мне тоже случалось видеть, как в стрессовой ситуации женщины лишались чувств. Но это были единичные эксцессы, и требовались для них исключительные, напоминающие удар молнии потрясения. Но потом, уже глазами психоэндокринолога, я проследил путь воспитания тех слабонервных женщин и понял, что притворство, если оно и имело иногда место, вовсе не было делом обычным. Девочка росла в оранжерейных условиях, ее опекали, лишали малейшей самостоятельности. Ее познания о мире были резко ограничены и почти не подпитывались собственным опытом. Даже в играх ее ограждали от ситуаций, связанных с риском, с опасностью испытать резкую боль. И как настоящий оранжерейный цветок, она становилась беззащитна перед травмирующими факторами среды. Ненатренированная эндокринная система пасовала даже перед незначительными, по мужским меркам, стрессами, и запредельное напряжение вызывало психический эффект, подобный короткому замыканию...

Ну, а в наше время? Любой скажет, что никаких половых различий нынешняя система воспитания не учитывает. Ее даже порой сурово упрекают в этом. Маскулинизация женщин, феминизация мужчин, этот двуединый лик социально-психологического гермафродитизма, вызывавший такую бурю во многих душах, потому, мол, и возник, потому и стал он возможен, что наша цивилизация отказалась от разных подходов к детям. В детском саду они вместе, в школе – вместе, игрушки – общие, развлечения – одинаковые...

Как и множество других слишком резких обобщений, сделанных под влиянием крайнего раздражения, это мнение нуждается в корректировке.

Изучая спонтанное поведение детей, американские психологи, с чьей работой мы только что познакомились, особое внимание обратили и на то, как обращаются с этими детьми воспитатели. И точные замеры показали, что различия в дистанции между ребенком и взрослым – более близкой для девочек и более далекой для мальчиков – создаются не только по инициативе самих детей. Если такое сравнение не покажется обидным, девочек воспитатели держат на более коротком поводке: больше внимания, больше контроля, больше стремления опекать. Мальчиков же предоставляют самим себе, следя разве что за их безопасностью. Интересно, что воспитатели-мужчины и воспитатели-женщины вносят в эту общую для всех закономерность свои поправочные коэффициенты: в женщинах явственнее проступает желание опекать, контролировать, мужчины меньше вмешиваются в перепалки, вспыхивающие между детьми, в них меньше заметно стремление оставить за собой, как за верховным арбитром, последнее слово.

Расплывчатость, неуловимость границы между тем, что можно считать прирожденным свойством ребенка, и тем, что формирует в нем окружение, ориентируясь на его пол, так же заметна и в детских играх. Огромная натяжка – думать, что система воспитания навязывает детям единые стандарты. Ничего подобного! И лучше всех понимают это торговцы игрушками, когда, потрафляя вкусам покупателей, оформляют прилавки – отдельно для мальчиков и отдельно для девочек. Есть множество игрушек нейтральных – как, впрочем, было и всегда с тех сравнительно недавних, в историческом масштабе, пор, как этот специфический товар занял свое место в структуре общественного производства. Но есть особая группа знаковых игрушек. Кто бы вы ни были и как бы ни смотрели на проблему соотношения полов, вы не подарите мальчику куклу. Точно так же, как не купите для девочки пистолет или ружье. Никаких перемен здесь нет и, похоже, не предвидится.

Но есть особая группа так называемых развивающих игр и игрушек начиная от простеньких кубиков, непосредственно сменяющих погремушки, и до сложных конструкторов, моделей, головоломок. Они-то и стали инструментом одного из серьезных американских исследований. Фиксировалось все: интерес к этим занятиям, возрастные градации в проявлении этого интереса, способность детского мышления справляться с проблемами, возникающими в ходе игры. Первые наблюдения выглядели убийственно для феминисток и всех, кто им сочувствует: оказалось. что девочки по всем позициям уступают мальчикам. Из нескольких игр, предложенных им на выбор, они заметно реже выбирают трудные, в интеллектуальном смысле, меньше баллов набирают в решении технических задач. По возрасту мальчики тоже дают им фору – в разнополой паре играющих, равных по силе, мальчик обычно оказывается младше...

Но в своих выводах, тем не менее, психологи проявили большую осторожность. Они не позволили себе забыть о том, что в эксперименте не была соблюдена необходимая чистота. Дети ведь вошли в их опыты уже «готовенькими» – в том смысле, что от рождения и до нынешнего своего возраста они прошли немалый путь, и их движение по этому пути было неодинаковым. Вкус к любой игрушке столько же возникает самопроизвольно, сколько и формируется старшими, начиная с того, что кто-то должен дать ее ребенку, научить в нее играть и вместе с ним порадоваться его успехам. Если мальчик равнодушен к техническим игрушкам, это ставит перед его родителями вопрос, на который они могут ответить по-разному. Но поневоле должны об этом подумать. Если же такие игры неинтересны девочке, в этом, как правило, не видят проблемы: на то она и девочка!

Когда я писал свою статью для «Литературки», этих данных у меня еще не было. Сами эксперименты тогда еще не были проведены. Но и на основании своих собственных материалов я мог заключить, на какую опасную тему фантазирует моя оппонентка. Эволюция общества не может вести к появлению «человека вообще», с атрофированными признаками пола. Меняются сами эти признаки, как и соотношения между ними. Поколения могут как угодно далеко разойтись в своем понимании социальной и психологической природы пола, в том, какие проявления мужской и женской сущности возводятся массовым сознанием в эталон, а какие выводятся за рамки социально допустимого. Но зазор остается всегда, линии развития мужской и женской половин нашего вида никогда не сойдутся в одной точке.

Но почему это должно вызывать в нас сожаление? Откуда могла взяться мысль, что человек, человечество стали бы богаче и счастливее, лишившись тех особенностей восприятия мира и самовыражения, которые привносит пол? Я смотрю на мир глазами мужчины, так же и действую, так же работает и мой интеллектуальный аппарат. Но когда рядом женщина – жена, дочь или одна из моих учениц, и мы обсуждаем какие-то события, строим планы, обмениваемся информацией, – часто почти физически ощущаю, как расширяется круг обзора, обогащается мысль. Ну, не случайно ведь советуют опытные менеджеры собирать для решения крупных задач, для мозговых штурмов разнополые коллективы – это на порядок увеличивает их эффективность по сравнению с тем же числом участников только женского или только мужского пола. И глубоко, на мой взгляд, заблуждаются те, кто сводит происходящее к одной лишь сексуальной игре. Это всего лишь инверсия старой ошибки, когда, наоборот, всю роль секса в человеческой жизни связывали исключительно с деторождением. Как ни грандиозно значение сексуального начала в психике, все же не к нему одному сводится пол как составляющая человеческой личности.

Женский шовинизм ничуть не лучше мужского, пусть даже и возникает в порядке ответной реакции на пренебрежение. Одно из его проявлений – считать, что мужчинам живется легче и проще, что они все проблемы решают, как семечки щелкают. Отсюда и иллюзия, что уподобившись в своем духовном облике мужчине, женщина преодолеет трудности, ощущаемые ею как гнет своего пола. Допустим, такая метаморфоза и вправду произойдет. Но ведь тогда вместе с мужской ролью и мужским складом психики на женщину обрушатся и все психологические издержки мужского статуса, ничуть не более приятные на вкус.

Но стоит ли всерьез относиться к такого рода пожеланиям? Какую опасность могут они представлять? Или спросим по-другому: идет речь об утопии или о чем-то реально осуществимом?

Вспомним еще раз, с чего начинается процесс половой дифференциации. В течение первых недель эмбрионального развития только что зародившаяся жизнь пребывает в первичной ипостаси – крошечный комочек клеток. Так же микроскопически малы и дозы биологически активного вещества, мужского гормона, выделяемого определенными группами этих клеток. Но их присутствия либо отсутствия оказывается достаточно, чтобы запустить всю цепь превращений, в результате которых в огромной человеческой семье произойдет прибавление – она станет больше на одного сына или на одну дочь.

Так формируется биологический пол. Но я бы хотел подчеркнуть, что есть много прямых аналогий между этим процессом и продолжающими его этапами приобщения к полу человеческой личности. Здесь «работают» другие факторы, но по тонкости, деликатности, а главное, чрезвычайной хрупкости эти психологические механизмы вполне можно соотнести с тем, как идет развитие плода в материнской утробе. Тут тоже, как говорят художники, все держится «на чуть-чуть».

И нет, как показали открытия последних лет, четкой границы между биологическими и социальными компонентами пола. Воспитание потому и достигает успеха, что преподносимые обществом уроки закрепляются на уровне органических систем, прежде всего – эндокринной. Все чаще говорим мы о «второй биологии», присущей из всех живых существ только человеку и лежащей в основе всей его созидательной, управляемой разумом жизнедеятельности. Социальный пол – один из самых ярких примеров «второй биологии». То, что в половом развитии определяет природа, вряд ли претерпело существенные изменения со времен каменного века. «Вторая биология» не в пример пластичнее. Каждая эпоха, несущая с собой изменение половых ролей, вносит в нее существенные коррективы. И все же она остается частью живой природы, тем же всеобщим законам подчиняется и так же болезненно реагирует на грубое, беспардонное вмешательство. Как и везде в природе, равновесие в явлениях «второй биологии» достигается за счет взаимоувязки бесконечного множества динамичных, противоречивых факторов – частично они уже понятны науке, но о многом она пока еще в лучшем случае только догадывается. Одно неосторожное движение – и баланс нарушается, снижается или вовсе исчезает жизнеспособность.

Сколько тяжелейших, незаживаемых ран нанесла природе самонадеянная, невежественная готовность повелевать природой, кроить ее и перекраивать по своей прихоти, приспосабливая к сиюминутным нуждам! Нас не устраивает это болото, зачем оно нам? И эта громадная бесплодная пустыня: она здесь совершенно не на месте. Превратим ее в цветущий край! Все вместе взятые природные катаклизмы не нанесли жизни на Земле такого ущерба, какой понесла она по вине варварских действий человека, возомнившего себя повелителем всего сущего.

Намерение манипулировать полом стоит в том же самом ряду. Природа пола кажется нам несовершенной. Но, слава Богу, есть кому поправить дело. Договоримся о частностях, составим программу и приступим...

В клинической практике мы постоянно сталкиваемся с больными, у которых по тем или иным причинам ослаблено чувство пола. Это влечет за собой тяжелейшие психические расстройства, патологические изменения всех структур личности. Возникают явления деперсонализации, потери своего «Я», своего места в сообществе. Рушится вся система отношений с другими людьми. Исчезает привязанность к близким, к родным местам, к любимой работе, к самой жизни. Ощущать себя вне пола – непереносимо! Не раз я видел, как одни ищут забвения в алкоголе и наркотиках, других отчаяние и эмоциональная неустойчивость толкают на преступления. Нередко эта несчастная, изломанная жизнь завершается самоубийством.

Даже врачу, располагающему средствами активной помощи, тяжело наблюдать эти страдания. А если знать еще в придачу, что беда запрограммирована чьими-то неуклюжими манипуляциями?

Лишь по счастливой случайности мы избежали страшной экологической катастрофы, которая неминуемо последовала бы за «проектом века» – поворотом сибирских рек. Но ведь были у него и пламенные защитники, небескорыстные энтузиасты и просто доверчивые люди, опьяненные иллюзорной верой во всемогущество человека. А главное – ничего невозможного, технически неисполнимого не было в этом проекте. Все уже было подготовлено, вступило в стадию рабочих чертежей...

И точно так же ничего неисполнимого не было бы в проекте половой унификации! Все бы зависело лишь от того, найдет ли эта идея достаточное число приверженцев...

Вот тут мы с вами и подходим вплотную к двери, за которой скрывается, на мой взгляд, главная тайна пола.


Обратная связь

В нашем традиционном представлении, философ – это, безусловно, гуманитарий. Он изучает общество, пересекаясь в своих интересах со «смежниками», исследующими те же явления под специфическим углом зрения социологии, политологии, социальной психологии... Человек его занимает как частица социума, включенная в многоярусную систему экономических, политических, гражданских и всех прочих отношений с другими людьми. Естественно поэтому, что и все волнующие нас вопросы, касающиеся глобальных проблем бытия, мы обращаем прежде всего к философам, обладающим и даром, и профессиональным аппаратом для крупных обобщений.

А может ли быть философом естествоиспытатель, биолог? Причем, не параллельно со своим основным занятием, а за счет прямого исполнения своих профессиональных функций? Способен ли он открыть нам глаза на ход социальных процессов, на важные явления общественной жизни?

Пример Ивана Ивановича Шмальгаузена, блистательного русского ученого-биолога, позволяет ответить на этот вопрос не просто утвердительно, но и с величайшим воодушевлением.

Возможно, вы улыбнетесь, если я назову темы магистерской и докторской диссертаций Шмальгаузена, защищенных им еще до революции, – замечу попутно, совсем еще молодым, просто юнцом, применительно к докторской степени. «Непарные плавники рыб и их филогенетическое развитие» и «Развитие конечностей амфибий и их значение в вопросе о происхождении конечностей наземных позвоночных». Рыбы, лягушки, тритоны – при чем ту мы? Но подождите иронизировать! Шмальгаузен был глубочайшим теоретиком эволюции. Перед его мысленным взором лежала вся картина развития жизни на Земле, все его вариации, все возникающие на этом пути биологические формы. Он стремился докопаться до общих законов эволюции, понять механизмы, определяющие соотношение индивидуального и исторического развития. И много, поразительно много ему удалось. По складу мышления, по масштабу задаваемых самому себе вопросов он был истинным философом, то есть человеком, проникающим в самую суть явлений и интерпретирующим их на основе сложнейших систем взаимосвязи. Он был настоящим энциклопедистом по широте кругозора, но весь этот ошеломляющий по объему фактический материал не просто складировался в его бездонной памяти, он питал энергию мысли, позволял ей подниматься к вершинам обобщения.

В работе, к которой мы с вами сейчас обратимся, Шмальгаузен занят поиском глубинных зависимостей между двумя биологическими компонентами пола – гормональным и соматическим. Речь, главным образом, идет о тех особых телесных формах, которые охватываются понятием вторичных половых признаков. Первая же фраза – «у большинства животных половые железы имеют весьма яркое формообразовательное значение» – показывает, что как бы далеко ни намеревался исследователь уйти вглубь явлений, расширять поле анализа он не намерен. Постараемся избежать этого соблазна и мы – не будем проводить прямых аналогий между формами братьев наших меньших и нашей собственной психологией пола. Однако, не будем забывать и о том, что речь идет всего лишь о разных звеньях в бесконечной цепи эволюции. Это подчеркивает и сам автор, когда говорит о том, что половые гормоны не имеют видовой специфичности. В экспериментах над животными могут быть использованы гормоны любого иного биологического вида – организм птиц реагирует на гормоны млекопитающих («включая человека», – изящно напоминает Шмальгаузен) или на синтетические гормоны так же точно, как и на «родные». И это родство, пусть даже самое отдаленное, позволяет нам распространить главные закономерности, открытые этим блестящим теоретиком, во-первых, на себя, а во-вторых – на те чисто человеческие аспекты пола, которые нас сейчас и занимают.

«Развивающиеся под влиянием половых гормонов вторичные половые признаки особенно выразительны у многих птиц, а нередко и у млекопитающих, – читаем у Шмальгаузена. – Во многих случаях самцы и самки сильно отличаются по своей внешности – по общей величине и форме тела, окраске перьев или шерсти, различным придаткам и выростам (гребни, шпоры, перья у птиц; рога, бивни, клыки у млекопитающих), голосу, поведению и т.п.

Опыты кастрации птиц, а также эксперименты с пересадкой половых желез показали, что формы зависимости развития вторично-половых признаков бывают различными. Так, например, у домашних кур головные придатки петуха (гребень, бородки и сережки), его пение и поведение развиваются под влиянием мужского полового гормона,... а яркое оперение петуха и его шпоры развиваются и без влияния гормона... С другой стороны, женский половой гормон подавляет развитие мужских независимых признаков, т.е. шпор и петушьего оперения, и стимулирует развитие яйцевода, типичного головного убора и оперения курицы. Вместо пересадки желез можно производить инъекции вытяжки этих желез».

Шмальгаузен подчеркивает, что это – общее свойство позвоночных, от рыб до млекопитающих. Кастрированные самцы внешне уподобляются самкам. Самки, получающие «заряд» мужского полового гормона, начинают походить на самцов. Подобные явления прослеживаются и на более низких ступенях эволюции, у некоторых беспозвоночных – червей, ракообразных. Особняком стоят насекомые: половой диморфизм у них выражен отчетливо, но реализуется он независимо от половых желез. Ни пересадка желез, ни кастрация не ведут к изменению внешних половых отличий.

Но что делает возможными эти метаморфозы, сообщающие полу какой-то странный, зыбкий, изменчивый характер? Шмальгаузен объясняет и это, удивительным образом соединяя глубину истолкования с его лаконизмом и простотой: «В отношении половых гормонов нет качественных различий между полами. Как яичники, так и семенники продуцируют оба половых гормона, но только в разной концентрации. В результате у самки преобладает женский гормон, а у самца мужской. Признаки того или другого пола развиваются только под влиянием некоторого, необходимого для этого минимума концентрации гормонов, когда достигается пороговый уровень нормальной реакции данной ткани». Следовательно, потенциал двойного развития заключен не только в органах, секретирующих гормоны. Чтобы это биологически активное вещество подействовало, меняя женский род на мужской и наоборот, должны дожидаться наизготовке и воспринимающие ткани, ткани-мишени. Значит, и в поведении этих тканей «возможны варианты», как пишется у нас с объявлениях. Их принадлежность мужскому или женскому организму лишь наполовину исчерпывает заложенные в них потенциальные возможности роста и развития.

Очень убедительно показывает это Шмальгаузен на примере оленей. Оленьи рога – характерный признак зрелого самца. Только у северных оленей рогами украшены также и самки. Это, несомненно, приобретение более поздних времен – результат вторичного переноса самцового признака на самку. Сохранилась где-то в Саянах первоначальная, исходная форма этого подвида, с безрогими самками. Каким же образом появляется у кротких олених это чисто мужское, горделивое украшение? Вот ответ. Рога оленей всегда развиваются под влиянием мужского полового гормона, который должен достичь ко времени полового созревания известной пороговой концентрации. Мужской половой гормон выделяется и самками, у северных оленей – не в более высоких пропорциях, чем у обычных. Но у них, у северных, изменилась норма реакции тканей на мужской половой гормон. Морфогенная реакция, выражающаяся в образовании рогов, наступает у них при более низкой концентрации гормона. Потому-то и оказывается достаточно обычного для всех оленьих уровня мужской гормональной активности.

У высших животных гормональные сдвиги не видоизменяют репродуктивную сферу. Сделать самку бесплодной гормоны еще могут, но до того, чтобы самец принес потомство, дело не доходит. А вот на более ранних этапах эволюции возможно и такое. У земноводных половые железы развиваются вначале как обоеполые, и действие половых гормонов может вызвать у них полное преобразование пола. Самки лягушек и квакш под влиянием тестостерона могут превратиться в заправских, сексуально активных самцов, вот только при спаривании их потомство состоит исключительно из самок. (Этот же эффект – отсутствие мужских особей в потомстве – может быть достигнут и за счет повышенной концентрации женского гормона – эстрона). А у тритонов под воздействием эстрона самцы превращаются в самок, способных к нормальным брачным отношениям, но с той опять же оговоркой, что на свет они производят одних лишь самцов.

И, наконец, еще одна поразительная закономерность, имеющая прямое отношение к принципу саморегуляции – одному из «китов», на которых основывается величие и бессмертие природы. Между вторичными половыми признаками и обусловившими их появление половыми железами существует обратная связь. Семенники у петуха функционируют активно – и все более ярким и роскошным становится его гребень. Но лишь до предела, четко обозначенного природой. На определенной стадии развития гребень начинает тормозить развитие семенников. Это полностью подтверждено многочисленными экспериментами. Задержка в развитии семенников прекращает рост гребня. Если половые железы удалить – гребень редуцируется. А если удалить гребень – усиливается рост желез. Такая форма связи, заключает Шмальгаузен, характерна для зрелого организма и ведет к поддержанию подвидного равновесия в системе.

Можем ли мы подставить в эту формулу такие признаки пола, тоже по-своему вторичные, как особенности психологии и социально-ролевых ориентаций? Думаю, что с известными оговорками это было бы правомерно. А значит, и между этой сложной «надстройкой» и биологической базой пола должны протягиваться цепочки обратной связи, тоже обслуживаемые в первую очередь гормонами. Не этот ли самый механизм, только другими словами, мы описываем, когда говорим, что активность на социальном поприще, успешное овладение социальными ролями, которые женщина еще не перестала считать для себя новыми, несомненно влияют на ее материнский инстинкт, делают его менее мощным и настоятельным?

Родив одного ребенка, мать считает себя вполне удовлетворенной. У нее нет потребности еще и еще раз пережить ни с чем не сравнимое душевное состояние, сопряженное с появлением новой жизни. От поколения к поколению растет число женщин, сознательно отказывающиеся от материнства ради самоутверждения на политическом, артистическом, научном попроще. Я не вдаюсь в обсуждение того, что это: мудрый расчет или трагическая ошибка. Хочу лишь подчеркнуть, что голос материнского инстинкта, инстинкта продолжения рода, не препятствует совершению таких сделок с судьбой.

А материнская холодность, ставшая уже бесспорно массовым психологическим феноменом и в таких же широчайших масштабах подрывающая в потомстве способность полноценно вписаться в жизнь общества? Абсолютный полюс холода мы отмечаем, когда мать уходит из родильного дома одна, бросив ребенка на произвол судьбы. Общество отказывается санкционировать такое поведение. Зато оно вполне индифферентно реагирует на холодность к ребенку, замаскированную внешней респектабельностью. Ребенок обеспечен всем необходимым, за ним, как у нас говорят, хорошо смотрят, беспокоятся о его здоровье, принимают меры, чтобы дать ему хорошее образование. Но психологически орбиты его и материнской жизни не пересекаются ни в одной точке. Матери не интересны его чувства, его зарождающиеся мысли, у нее нет доступа к его глубинным переживаниям, страхам. Мои коллеги, работающие с асоциальными подростками – малолетними преступниками, наркоманами, проститутками – видят у них в прошлом одну и ту же картину: одиночество, заброшенность, бесприютность. И сейчас все чаще они говорят об этой постепенной атрофии материнского инстинкта как о родовом признаке, поскольку детство самих матерей проходило в таких же точно условиях...

К концу XIX века, как мы помним, в массовом сознании скопился колоссальный энергетический заряд протеста против неравенства полов. Его хватило на то, чтобы задать работу на все предстоящее столетие – переписать конституции и законы, перекроить социальную стратификацию общества, заново пересмотреть обычаи, нравы, традиции. Уже к середине века в странах европейской цивилизации исчезли все основания считать женский пол слабым – последние штрихи наложило увлечение женщин мужскими видами спорта, культуризмом, восточными единоборствами.

Каковы же итоги, с какими настроениями мы готовимся вступить в XXI век?

Какого-то единого мощного порыва, подобного оставшемуся в истории стремлению к эмансипации, мы, пожалуй, не наблюдаем. Пафос борьбы, преодоления ослаб. Желания и мечты как бы расслоились – пол перестал быть главным консолидирующим фактором. Женскую тему, если судить хотя бы по художественной и научной литературе, ведет многоголосый хор с достаточно обособленными отдельными партиями. Я бы не взялся предрекать, какая из них станет в дальнейшем основной, вбирающей в себя все прочие – или в этой сфере, как и во многих других, утвердился принцип широкой вариативности, многообразия.

Если же суждено все-таки нашему миру пережить еще одну вспышку острого конфликта между полами, то перспективным в этом смысле может оказаться настроение женщин, причастных к политике, где они пока что остаются хоть и не угнетенным, но, по численности и степени влияния на ход принятия решения, явно слабым меньшинством.

Принцип равноправия полов предполагает, что и при занятии выборных должностей, и при назначении на высокие посты в государственных и частнопредпринимательских структурах аспект половой принадлежности должен сниматься. В конкуренцию вступают интеллекты, деловые качества, репутации. Кто по всем этим признакам больше соответствует предстоящей деятельности, тот и получает право ею заниматься, а мужчина это или женщина – никакой роли не играет.

Сейчас все чаще эта логика отвергается как насквозь фальшивая. Нет никакой свободной конкуренции! Сами представления о деловых качествах, об индивидуальных предпосылках для занятий крупномасштабной деятельностью сложились в эпоху мужского доминирования и потому возводят в эталон мужские характеристики в мышлении, в реагировании, в способах решения проблем. Да и кто выступает в роли арбитров, кто из двух претендентов определяет победителя и вручает ему приз? Опять же мужчины! Или женщины (например, избирательницы), находящиеся под гипнозом мужских взглядов на мир, мужских предпочтений и оттого не верящих в собственную силу.

Гражданское, юридическое, экономическое, какое угодно другое равноправие лишь подорвало абсолютный мужской диктат, сделало ситуацию более терпимой, но все равно за мужчиной сохраняются позиции старшего партнера, владельца контрольного пакета акций. Именно поэтому мир остается таким неуютным. Продолжаются войны (мужчинам свойственно делать ставки на силу, на грубый нахрап при разрешении сложных, запутанных противоречий). Процветание даже в экономически развитых странах обрывается на каких-то социальных слоях, дальше следуют обойденные цивилизацией низы с нищетой, невежеством, неустроенностью (мужчины черствы, им не хватает чуткости и добросердечности). Стабильное развитие сплошь и рядом прерывают кризисы, отбрасывающие общество назад (мужчины чрезмерно рационалистичны, у них слабо развита интуиция)...

Из сказанного должен быть сделан вывод. Иногда он остается в границах умеренности – как призыв к фактическому равенству полов в управлении обществом, в определении государственной политики. Если в ходе свободных выборов в представительный орган власти, например, в нашу молодую Государственную Думу, женщины оказываются в меньшинстве, значит, надо изменить порядок выборов, ввести квоты или особые правила голосования, чтобы на депутатских местах сохранялись те же пропорции, какие существуют в населении страны (женщин – чуть больше половины). Хорошо помню, как настаивали на этом проигравшие кандидатки после выборов 1995 года.

Но сама их аргументация подталкивает к тому, чтобы перешагнуть черту умеренности... Кто лучше распорядится общественными ресурсами, как не женщина, которая в своих домашних делах умеет быть гением бережливости и распорядительности, всегда придумает, из чего сварить обед, да еще оставит запас на завтра? Кто лучше справится в ролью защитника социально слабых слоев, как опять же не женщина с ее материнской заботливостью? А уж диалог между конфликтующими общественными силами и погрязшими в спорах государствами сам Бог велел поручить женщинам, с их прирожденной дипломатичностью и особой, интуитивной проницательностью... Следовательно, эпоха доминирования мужчин должна смениться вовсе не эпохой паритета. Защитой человечества от прогрессирующих бедствий станет новое разделение на сильный и слабый пол, только сила теперь станет преимуществом женщин.

Нетрудно заметить, что и здесь, как мы это видели уже неоднократно, логика рассуждения апеллирует к природе. Женщина – знак равенства – мать. Она дарит жизнь – и это делает ее самой надежной защитницей жизни. Ее можно переодевать в любые костюмы, нагружать любыми занятиями, но материнство – это единственное, что всегда останется устойчивым и неизменным. Тем камертоном, которого не посмеют ослушаться внутренние силы, формирующие женский тип.

Но не поддаемся ли мы тут чрезмерно волшебной магии этих слов – природа, биология? Природа всесильна, но она слепа. Один и тот же биологический механизм может служить и упрочению, и разрушению жизни. Мы только что видели это на примере описанного И.И. Шмальгаузеном механизма обратной связи между фундаментальными и производными компонентами пола. Из того, что без материнских проявлений само продолжение человеческого рода становится невозможным, вовсе не следует, что сами эти проявления не могут быть изменены до полной неузнаваемости...

Над всеми нашими представлениями, связанными с женским полом, доминирует неувядаемый образ мадонны с младенцем на руках. Созерцаем ли мы бессмертные полотна, читаем ли их описания или талантливо исполненные фантазии на эту тему, нас не покидает ощущение, что тут сказано что-то самое важное, высшая правда о нас самих и о нашей жизни.

Но сейчас я хочу отвлечься от сакральной сути этого образа и попытаться расшифровать его символику под иным углом зрения. Само движение рук женщины, прижимающей к себе тельце ребенка, ее поза, ее взгляд как бы воспроизводят их взаимное положение в совсем еще недавнюю пору беременности, когда ребенок, на той стадии – плод, был в точном физическом смысле частью ее самой. Теперь он автономен, его сердце бьется в собственном ритме, его мозг накапливает и перерабатывает собственные впечатления. Он уже не принадлежит матери в том всеобъемлющем значении, как это было перед рождением. Но о матери – всмотритесь в полотна Рафаэля, Леонардо, в иконы Рублева – справедливо сказать, что она по-прежнему принадлежит ему.

Ну, а где же отец (еще раз, во избежание недоразумения, повторю, что полностью отвлекаюсь от связи образа со Священным Писанием)? Ему нет места на этой картине. Матери и младенцу, поглощенным друг другом, не до него – настолько совершенна и самодостаточна их гармония. Но где-то за пределами явленной на полотне сцены он, бесспорно, должен существовать. Без него – если бы где-то там, в проигнорированных нами сейчас сферах жизни он не трудился, заботясь о пропитании своего семейства, не напрягал силы, чтобы предусмотреть и предотвратить грозящие жене и ребенку опасности, – не могла бы установиться эта тихая, дышащая миром, покоем и материнской сосредоточенностью аура.

Сильнейший эмоциональный отклик, вызываемый в нас этим образом, говорит о том, что связь времен еще не распалась. В бессознательной сфере мы храним бесценный строительный материал для множества согревающих душу, глубоко личных ассоциаций. Но сколько редакторских поправок пришлось бы нам ввести в классический сюжет, если бы мы задались целью его осовременить – в строгом соответствии с реалиями сегодняшнего дня! Сразу изменилась бы вся диспозиция. В нее пришлось бы вводить отца, который немедленно образовал бы еще один центр живописного повествования, конкурирующий с чарующим дуэтом мать – ребенок. Иной оказалась бы и роль фона – недостаточно было бы просто его наметить, там нужно было бы обозначить точки притяжения, отвлекающие женщину от безмолвного диалога с младенцем...

Есть и еще одна деталь, о которой, боюсь, не все вспомнят без подсказки. На большинстве полотен – изображен момент, либо предшествующий кормлению грудью, либо сразу за ним следующий. В прошлом, я думаю, это угадывалось как само собой разумеющееся. Мы же все чаще стали забывать об этой важнейшей и биологически, и психологически опоре материнства, составляющей одно из величайших его таинств. Что появляется в душе женщины, что появляется в душе ребенка благодаря этим бесконечным, в сумме, часам, проведенным наедине? Чего лишаются они оба, когда питание ребенок получает из пестрой коробочки, через силиконовую соску, даже если ей гарантирована экологическая безопасность?

Сейчас даже задаваться этими вопросами бессмысленно и бестактно, поскольку подавляющее большинство детей растут «искусственниками», и элементарное человеколюбие заставляет искать аргументы в пользу разрастающегося семействе «Бон» и «Симилаков» – усовершенствованных заменителей грудного молока. У матери, мол, молоко либо слишком жирное, либо чересчур жидкое, могут примешаться инфекции, а тут – полное торжество прогресса, стерильность изготовления, идеально рассчитанный состав. Да и насколько удобнее – мать не привязана к процессу, разболтать смесь в бутылочке может кто угодно, и отец, и бабушка, и няня. И вырастают, и развиваются нормально, и болеют не больше, чем при естественном вскармливании... В самом деле, не счастье ли, что к тому времени, как появилась у женщин эта проблема, общество было уже готово предложить такой устраивающий всех (в том числе и производителей детского питания) выход?

Но почему возникла эта проблема? Почему редким исключением стало то, что некогда было, наоборот, всеобщим правилом с небольшим процентом отступлений? Исчерпывающий ответ мне неизвестен. Но несомненно то, что это означает серьезную перемену в биологии нашего вида. Не сомневаюсь и в другом: возникла эта перемена в немалой степени по принципу обратной связи, как ответ природы на переигрывание социальных ролей.

Кощунством показалось бы изобразить в позе мадонны мужчину, который кормит из бутылочки нежно прильнувшего к нему малыша, в то время как мать представляет семью где-то во внешнем мире. Но что, скажите, в этой картине нереального? Ее повседневно воспроизводят в своем быту миллионы семей...


Мы все немного лошади...

Теперь, наконец, мы можем попытаться ответить на вопрос, заданный себе в начале этой главы – о причинах необъяснимого, немотивированного страха, возникающего при одном упоминании о гермафродитах.

Первое предположение, которое напрашивается после наших долгих экскурсий по запутанным лабиринтам пола: эти странные существа, занимающие непонятное место на самой границе между мужским и женским родом, так разительно непохожи на всех остальных, уверенно располагающихся по обе стороны этой границы – и в то же время каждый узнает в них самого себя.

Залог психического равновесия – определенность. Какое сегодня число? В какой точке географического пространства я сейчас нахожусь? Сколько денег у меня в кошельке? Сомнения, колебания, если они почему-либо возникают, крайне мучительны, даже если повод пустячный и никакими серьезными последствиями ошибка не грозит. Отсюда наша инстинктивная ненависть к любому обману, порой совершенно неадекватная масштабу и практической значимости лжи. Отсюда наши сложные отношения с будущим, всегда заведомо неопределенным. Каждый из нас может вспомнить в своей жизни случаи, когда он рубил с плеча, принимал поспешные решения – только для того, чтобы покончить с пыткой неизвестности. Недаром определенность ассоциируется у нас с комфортным ощущением прочной, надежной опоры под обеими ногами, а неопределенность мы так и называем – подвешенным состоянием, которое все системы организма переносят очень плохо.

Эта потребность достигает силы абсолютного императива, когда затрагивается первостепенный для каждой человеческой личности вопрос: кто я? Там, где ответы на этот вопрос неадекватны или расплывчаты, -там начинается область моей профессиональной компетенции, поскольку для обретения необходимой ясности нужны уже, как правило, бывают специальные лечебные средства.

И даже в этой заповедной зоне половая идентификация, ощущение себя мужчиной или женщиной образует, пожалуй, участок, нуждающийся в особенно надежной защите. Мы уже много говорили об этом, подходя к проблеме с разных сторон, и всякий раз оказывалось, что на простой и всем понятной констатации «я – мужчина» или « я – женщина» держится весь фантастически сложный аппарат самосознания, которым, в сущности, и представлен в этом мире каждый человек. Когда я писал тридцать лет назад о том, что нельзя быть человеком вообще, но только конкретно мужчиной или женщиной, имел в виду именно эту закономерность, хотя в то время и не знал о ней многого, что знаю теперь.

Жажда определенности заставляет нас мысленно прокладывать между полами рубеж, напоминающий государственную границу в традиционном понимании: с четким разделением на «здесь» и «там», с контрольно-следовой полосой и вооруженной до зубов охраной, с возведением любых нарушений в ранг серьезнейшего государственного преступления. Можно относиться к представителям иного пола враждебно, настороженно, приписывать им всевозможные пороки и ждать от них всяческих неприятностей. Можно по-другому – дружелюбно, доверчиво, ценить их сильные качества и беззлобно подшучивать над слабостями. Это тоже живо напоминает нам о том, что происходит между странами: одну сопредельную державу считают добрым соседом, другую – потенциальным врагом, но на устройство государственной границы это не влияет, граница всегда остается на замке. То же происходит и в восприятии половой дифференциации, в своих исследованиях я убеждался в этом неоднократно. Кто-то кичится своим полом, кто-то втайне его презирает. Кто-то игнорирует в общении половые различия, для кого-то полноценные контакты возможны только в среде «своих». Кому-то тесно в предназначенных полом рамках, а кто-то чувствует себя в них, как рыба в воде – вариантов тьма. Но общее для всех – граница на замке. Они – не мы. Мы – не они.

В свое время я много занимался бессознательными механизмами идентификации, на которой, как известно со времен Фрейда, зиждется процесс становления личности. Как удалось установить, принцип идентификации действует только в паре с противоположным принципом – дистинкции. Так я назвал стремление к отталкиванию, отчуждению от того, что воспринимается как антиэталон. Знаменитый ленинский тезис о том что прежде чем объединяться, надо размежеваться, был, оказывается, безупречен с позиции психологии! Дистинкция предшествует самоотождествлению. Мы и в самом деле начинаем с отмежевания от тех, с кем не хотим или не можем себя смешивать, на кого не желаем походить. И уже потом, уже внутри прочерченной таким образом границы включается мощный генератор самонастройки на подобающий образец.

Если бы мы были способны прокрутить в памяти, как старую кинопленку, ход своего психического становления, то наверняка бы обнаружили, что отрицательный импульс «я не мальчик» возник раньше положительного – «я девочка» (у мужчин, естественно, наоборот). Первый импульс более древний, если мерить масштабами одной человеческой жизни. Он глубже уходит в бессознательное, теснее срастается с теми причудливыми мотивами, которые доносит до нас генетическая память. Да он, наконец, и просто первичен – как фундамент у дома, как ствол у дерева.

Рубеж между полами существует и как объективная данность. Но тут он скорее напоминает те открытые, прозрачные границы, которые сегодня пролегают между странами Европы, а завтра, как утверждает мой давний друг, историк и политолог Александр Янов, станут преобладать повсеместно, Неповторимость каждой страны остается в силе – никто не отказывается от своего языка, культуры, традиций, от славных и горестных страниц своей истории. Но из страны в страну можно переезжать без спроса, свободно выбирать место жительства или даже так: поселиться в одном государстве, а на работу выезжать за границу...

Разве не то же самое видели мы, перебирая по одному все признаки, определяющие пол? Часть из них на самом деле составляет принадлежность обоих полов, различаясь лишь количественными пропорциями. Часть имеет общее прошлое. И это относится к фундаментальным, биологическим компонентам пола! А уж о социальной сфере, о психологии нечего и говорить. Здесь любое утверждение типа «мужчины такие – женщины этакие» требует точной справки: где и когда, поскольку для другого времени и другой культуры оно может оказаться глубоко ложным.

Суммируя все эти сведения, мы можем представить себе, каким сильным должно быть мужское начало, заложенное в каждой женщине, как и женское начало – в каждом мужчине. Не забудем еще о том, пусть очень коротком периоде внутриутробного развития, когда зародыш балансирует на весах судьбы, в равной степени готовый принять мужской и женский облик. Если считать единственным вместилищем памяти головной мозг, вопроса о том, сохраняется ли в дальнейшем какой-то след от этого обоеполого состояния, не может даже возникнуть: ни головы, ни мозга у эмбриона на той стадии и в помине еще нет. Но открытия последних десятилетий заставляют нас по-иному судить о памяти, если подразумевать под ней способность хранить, перерабатывать и воспроизводить информацию. Уже точно известно, что такой способностью обладают многие структурные элементы человеческого организма, и их перечень наверняка еще далеко не закрыт.

Нет «чистого» пола. На всем, в чем он силится выразить себя, лежит печать интерсексуальности, двуполости – в этом, как я теперь это вижу, и заключается самая главная и самая страшная для человеческого сознания тайна пола. Почему страшная? Да потому, что по общему закону психической жизни это инородное, противоположное нашему полу начало не может безмолвствовать. Оно должно пользоваться всяким случаем, чтобы заявить о себе, проявиться в мыслях, в чувствах, в поступках. Но для психики, затрачивающей огромные энергетические ресурсы на поддержание своей стабильности, так же невозможно позволить этому голосу прорваться в сознание, как для нашего прежнего государства – дать волю диссидентам, «подрывным элементам». Ведь этот голос грозит разрушить такими трудами добытую цельность, определенность нашего самоимиджа! И мы продолжаем жить, неся в душе тяжкий груз неясных подозрений на собственный счет, не отреагированных, не переработанных всемогущей мыслью...

В рамках этой гипотетической концепции получает истолкование и та ничем другим не объясняемая ярость, какую вызывают обычно явления, названные мною социальным гермафродитизмом – когда в поведении, в одежде, в занятиях человек нарушает принятые в данное время и в данном месте правила и нормы половой дифференциации. Конечно, любые поведенческие стереотипы бдительно охраняются обществом, и за их нарушение никого по головке не гладят. Но ни в какой иной ситуации вы не столкнетесь с такой бурей негодования с такими сокрушительными формами протеста, как в случаях, когда нарушения касаются пола. Ну, мало ли встречалось в прошлом веке некрасиво, немодно, нескладно причесанных дам и барышень, оскорблявших своим видом общественный вкус! И ничего – морщились, посмеивались, но терпели. Но когда в знак разрыва с ограничениями своего пола девушки начали стричься, их ожидала самая настоящая гражданская казнь...


Призраки третьего пола

Один мой коллега, которого я просил прочесть первоначальные наброски к этой книге, посоветовал мне не вступать в спор с установившимся мнением, что гермафродитизм – это болезнь. Один из бесчисленного множества недугов, поражающих человеческий организм. Возражать против этого не то что даже бессмысленно, а непродуктивно. Все болезни в чем-то тождественны, а в чем-то специфичны. Так и тут. При гермафродитизме нарушается течение органических процессов, происходит отклонение от нормы. Поражаются жизненно важные функции, начиная с одной из самых существенных – способности приносить потомство. Даже то, что сбоями в половом развитии занимается медицина, что ее испытанные клинические методы позволяют устранить или хотя бы сгладить дисгармонию, – даже это обстоятельство не позволяет исключать интерсексуализм из общего ряда.

Нельзя забывать и о том, что проблема, помимо медицинского, имеет и правовой аспект. Возможность лечь в больницу, обследоваться и лечиться, получать пособия по нетрудоспособности – все это реально только для тех, кто болен. Вывести из длинного перечня болезней и патологических состояний гермафродитизм – значило бы оказать таким людям медвежью услугу, поставить под сомнение их право на внимание врачей и социальную поддержку.

Ну что ж, давайте примем эти доводы. Правда, просмотрев под этим углом зрения несколько самых авторитетных монографий, я не обнаружил полного единства во взглядах. Гермафродитизм действительно называют болезнью, заболеванием. За многими его разновидностями прочно закрепилось чисто медицинское определение «синдром». Но в ходу и другие определения – аномалия, изменение, дефект. Ощущение, что все это полные синонимы, обманчиво: каждое понятие имеет свой оттенок смысла, и не случайно оно ложится на бумагу, когда крупный специалист сосредотачивается на обобщении своего опыта. Но терминологические разбирательства и в самом деле не принесут нам никакой практической пользы.

Большинство моих коллег, полагаю, согласятся с тем, что гермафродитизм относится к классу дизонтогений – расстройств, отклонений в индивидуальном развитии организма, которое в сжатой форме повторяет эволюционный процесс развития вида. Это я принимаю без всяких поправок. Но вот какая странная мысль не оставляет меня в покое с тех самых пор, как я вплотную соприкоснулся с этой проблемой. Какой знак несут на себе эти отклонения?

Чтобы было понятнее, приведу самый простой пример. Каждый день вы добираетесь до работы одним и тем же путем. И вдруг однажды попадаете в совершенно другое место! Это может произойти потому что вы зазевались, что-то напутали – то есть ошиблись, допустили в своих действиях брак. Но возможна и другая причина: вам захотелось усовершенствовать привычный маршрут, но ваши предположения не оправдались. Это тоже ошибка, по результату ничем не отличающаяся от первой. Но у нее другая природа, и последствия, скорее всего, окажутся другими – в первом случае вы просто прикажете себе быть внимательнее, а во втором вполне можете задуматься над тем, как же все-таки выполнить свое намерение и найти более удобную или более короткую дорогу. И если в принципе такой путь существует, то в конце концов вы его найдете.

Так что же стоит за отклонениями в половом развитии эмбриона? Поломка в программе, выработанной за миллионы лет эволюции? Грубо говоря, брак? Или хотя бы в отдельных случаях перед нами попытка видоизменить эту программу – пусть не увенчавшаяся успехом, но совершенная под знаком поиска, эксперимента? Разве это невозможно? Разве все эволюционные изменения в мире живой природы не появлялись первоначально в виде всевозможных дизонтогений... отклонений от хода развития, унаследованного от родителей?

В молодости я зачитывался Фламмарионом, делал выписки, от которых у меня кружилась голова. «Новая раса, умственно более развитая, займет наше место на Земле, и кто знает, не встретимся ли мы когда-нибудь с вами, серьезный читатель, или с вами, мечтательная читательница, в кабинете какого-нибудь ученого 276-го века в виде белых величественных скелетов с этикетками на лбу... На нас будут смотреть как на любопытные экземпляры вымершей расы, довольно грубой и жестокой, но уже обладавшей зачатками культуры и цивилизации и отличавшейся некоторой склонностью к занятию науками...»

Знаменитый французский астроном, умерший в 1925 году, остался мыслителем своего времени. Сейчас это поприще отдано фантастам. Если же говорить о науке, то значительная часть ее представителей склоняется скорее к тому, что эволюция человека как биологического вида завершена – по крайней мере, в плане морфологическом, поскольку в среде его обитания природные факторы представлены лишь опосредованно, а действие естественного отбора, благодаря медицине и социальным системам, сведено едва ли не к нулю.

И все же мне по-прежнему больше импонирует противоположное мнение, утверждающее идею эволюции как главный закон бесконечности и непрерывности жизни. Могут меняться формы эволюционных изменений, может замедляться или ускоряться ее ход. Но в любой временной точке человеческий организм представляет собой всего лишь очередную стадию в безостановочной цепи изменений.

Послушать патологоанатомов – им, в их печальной работе, редко удается обнаружить орган, полностью отвечающий «нормативным представлениям». Опытный глаз сплошь и рядом обнаруживает отклонения, говорящие о том, что попытки внести какие-то изменения в строение человеческого тела природа предпринимает постоянно. Правда, в большинстве случаев они бывают не очень значительны, а главное – не выстраиваются в систему, не закрепляются и не затрагивают популяцию в целом. И все-таки с тех самых пор, как эволюционная теория вошла в наше мировоззрение, как его неотъемлемая составная часть, самые мудрые и проницательные из медиков не устают напоминать друг другу, какого внимания требуют встречающиеся в нашей практике аномалии. Они, безусловно, могут не означать ничего, кроме того, что природа, по нашей аналогии, допустила брак. Но всегда есть вероятность, что наблюдаемые нами дефекты, даже если на общем фоне они воспринимаются как уродство, на самом деле есть неудавшийся результат предпринимаемого природой эксперимента, который будет успешно завершен... Ну, хотя бы к тому времени, о котором говорил Фламмарион.

Не относится ли к числу таких экспериментов и гермафродитизм? Учитывая, что в каждом поколении человеческий род в строго определенной пропорции платит эту непонятную дань, мы вполне вправе сделать такое предположение.

Но что же дальше?

Хочу сопоставить два ряда явлений, лежащих, казалось бы, в бесконечно далеких одна от другой, не пересекающихся областях.

Когда влюбленным хочется донести до окружающих силу и глубину охватившего их чувства, они часто используют один и тот же образ. Есть, говорят они, старая легенда, согласно которой люди были некогда цельными существами, а потом Создатель разделил их надвое и разбросал половинки по всей земле. Так они с тех пор и блуждают, мучимые томительным ощущением своей неполноты, пока судьба не пошлет им встречу с той самой, давно утраченной второй половинкой, и только воссоединившись с ней, человек постигает высшее счастье, доступное смертному.

Почему так популярна эта метафора? Да, действительно, она очень точно передает психологическое состояние, сопутствующее торжествующей любви, – чувство духовной и телесной нераздельности с любимым, превращение двух разных людей в одно существо, неизмеримо более сильное умственно и физически, более устойчивое к любым житейским напастям, чем это дано одиночкам. Но вот что кажется удивительным. И в мифологии, и в поэзии есть великое множество других параллелей и метафор, и их, в меру своей начитанности, люди тоже нередко используют. Но ни один не может конкурировать с этой легендой о половинках. Только ей удалось так глубоко укорениться в массовом сознании, вознестись в ранг истины, разделяемой миллионами в самые разные времена.

Приходит ли кому-нибудь в голову при этом, что раз две половинки исходного целого представляют собой мужчину и женщину, значит, то существо, тот мифологический прачеловек должен был быть, без вариантов, двуполым? Нет, как много раз я убеждался, эта подробность в расчет не принимается, сознание ее отсекает. Легко понять, почему так происходит: по логике мифа, первоначальное состояние было благополучным, счастливым, мытарства начались только после жестокой операции рассечения. При существующем же эмоциональном восприятии гермафродитизма никак невозможно увидеть в нем воплощение максимального внутреннего комфорта и сбывшихся надежд.

Если же мы обратимся к подлинным легендам, дошедшим до наших дней в своем первозданном звучании, то там все точки над «i» расставлены четко и недвусмысленно. Многие племена, невысоко поднявшиеся над первобытной культурой, до сих пор сохраняют веру в то, что появлению разнополых людей предшествовали более сильные и могущественные существа, объединяющие в себе достоинства и преимущества обоих полов. Некоторые малые этносы, почитающие своего общего предка, полагают, что он был гермафродитом. Двуполые или непринужденно меняющие один пол на другой божества представлены едва ли не во всех языческих пантеонах, причем, их тем больше, чем дальше в седую древность уходят культовые представления.

Время расцвета античной культуры мы воспринимаем как бесконечно далекое от себя. Но, видимо, древние греки считали, что удалились на такое же, если не большее историческое расстояние от эпохи, о которой повествует легенда, переданная Платоном: первыми обитателями земли были андрогины, двуполые существа, впоследствии разделенные пополам. Может быть, это и есть та самая легенда, на которую, мало что зная о Платоне, ссылаются теперь влюбленные? Возможно, но необязательно. Пути, которыми следуют мифы, путешествуя во временах, неисповедимы, и письменная фиксация в общедоступном литературном памятнике – всего лишь один из них, хоть и самый надежный.

Те, кто расценивает миф, легенду всего лишь как красивую сказку, плод ничем не скованной фантазии, во многом, конечно, правы. Назначение мифа – примирять сознание с беспощадной реальностью, и уже в силу одного этого он не может быть ей адекватен. Мы точно знаем, что на пустом месте мифы не возникают. Но как вычленить эти крупицы действительных фактов, растворенные в безбрежном море самых причудливых интерпретаций? И как, главное, опознать, к какому слою действительности они относятся – к событиям, происходившим в окружающем мире, или к их отражению в человеческой психике? Лишь в редких, исключительных случаях к нам в руки попадает надежный ключ, позволяющий заглянуть внутрь мифа.

Так, например, случилось с бесчисленными мифологическими сюжетами о золотом веке, об утраченном рае, присутствующими в архаических пластах едва ли не всех культур. Все, что достоверно известно о жизни наших прародителей, решительно идет вразрез с этими сказаниями. Слабые зачатки цивилизации, беспомощность перед могучими стихиями, отчаянная борьба за существование – какой золотой век, откуда, на чем мог бы он расцвести? Но какое-то особое излучение убедительности, присущее каждому мифу, мешало отмахнуться от этих представлений, как от пустой байки. Строились предположения, выдвигались самые различные гипотезы... Пока, наконец, психология, далеко продвинув вперед свой исследовательский инструментарий, не научилась прочитывать самые первые, предшествующие рождению, движения человеческой души. Тут и было, наконец, показано и доказано, что неродившийся младенец как раз и пребывает в том состоянии полного равновесия, мира, покоя и абсолютного довольства, какое люди во все века подразумевали под райским блаженством, а во-вторых – что память об этом воистину золотом периоде, хоть она и прячется в глубинах бессознательного, не исчезает и на всем протяжении человеческой жизни причудливо оттеняет все наши переживания.

Миф о потерянном рае оказался точным слепком реальности. С единственной поправкой: факты индивидуальной психоистории он переносит на историю как таковую, делает их частью долгого повествования о прошлом человеческого рода. Но это, как я уже упоминал, самый обычный прием в мифотворчестве.

Настанет, я думаю, когда-нибудь день, который внесет такую же ясность и в мифологические версии происхождения человека. Тогда и можно будет вынести окончательный приговор двуполым существам – олицетворяют ли они кого-нибудь из реальных обитателей земли или принадлежат миру фантазии, как почти ожившая, облеченная в плоть и кровь аллегория, помогающая человеку глубже познать самого себя. Не будем пока предвосхищать событий. Отметим то, что представляется безусловным.

Появление двух полов мифы относят к временам очень давним – даже по своему собственному, то есть мифологическому, летоисчислению. И все же настаивают на том, что так было не всегда. У человечества, состоящего из двух полов, были предшественники – двуполые существа, и они, несомненно, имели немалые преимущества перед «половинками», каждая из которых в чем-то ущербна.

Интересно, что в этой точке сходятся легенды, родившиеся в разных концах земли, у народов, так далеко отстоящих друг от друга во времени и пространстве, что подозрения в заимствовании сразу отпадают.

Но еще интереснее, что эта картина полностью совпадает с тем, как рисуют происхождение полов эволюционные теории. Единственное уточнение, какое необходимо тут сделать, – события, отраженные в этих концепциях, произошли задолго до появления на нашей планете не только человека, но и тех биологических видов, в которых угадываются его далекие пращуры.

Эволюция размножения шла поэтапно. Самый простой способ, соответствующий простейшим же формам жизни – деление. Несмотря на то, что значение слова «размножение» предполагает лишь количественный аспект процесса воспроизводства, в действительности он неотделим от качественного – от присущей живой материи способности изменяться под влиянием окружающей среды. Любая клетка снабжена механизмами изменчивости, выполняющими эту функцию. Но они слишком маломощны, и это предопределило переход на следующую ступень – выделение в структуре организма специализированных репродуктивных клеток, позволяющих поддерживать баланс со средой на более высоком уровне.

Представление о дальнейшем направлении эволюции дает размножение инфузорий. В стабильных условиях эти одноклеточные бесхитростно делятся, умножая этим свой род. Но когда среда начинает меняться, инфузории демонстрируют более сложный способ размножения – скрещивание. Они сливаются попарно, объединяя при этом свои запасы генетической информации, а затем разрываются, образуя два новых организма. Уже на этом элементарнейшем примере видно, что темп размножения при этом замедляется. При делении из двух инфузорий получаются четыре. При скрещивании же количество не меняется. Но зато происходит качественный сдвиг: потомство приобретает новые генетические свойства. В эволюционном плане эффект увеличивающегося разнообразия перекрывает потери в численности вида.

Скрещивание – гигантский шаг в сторону образования пола, но еще не окончательный, поскольку в этом акте могут участвовать и однородные по своим функциям клетки. А вот когда и здесь начинает торжествовать принцип специализации, то есть клетки, ответственные за создание нового организма, становятся функционально различными, эволюция вступает в фазу полового размножения.

Пол, таким образом, внятно заявляет о себе прежде всего на клеточном уровне. Достаточно того, что размножение происходит путем скрещивания, при участии разных по типу клеток. При таком подходе вопрос о местоположении этих клеток отходит на второй план. Наше привычное восприятие пола ассоциирует его с наличием двух разных особей – мужской и женской. Но хоть эволюция и пришла к этому в конце концов, случилось это далеко не сразу, после предварительного опробования множества иных вариантов. Есть виды, и поныне практикующие многополовое размножение. Таковы, например, до боли знакомые всем вирусы гриппа. Или плесень: у некоторых ее разновидностей исследователи насчитали до 13 полов! И в отношении разделения видов на мужскую и женскую половины мы можем твердо сказать, что обязательным этот признак стал уже на очень высоком уровне сложности живых организмов, а пока очередь до них не дошла, природа вполне довольствовалась скрещиванием половых клеток внутри одной особи. Примечательно, что для определения такого способа размножения биология воспользовалась наименованием, которое первоначально, на протяжении долгих веков, относилось только к людям. Способ этот называется гермафродитивным.

Итак, путь эволюции прочерчивается четко: от бесполых форм размножения – к половым, от гермафродитных – к раздельнополым. Это дает основания для того, чтобы отнести явления гермафродитизма к категории регресса, встречающегося в природе во множестве всевозможных вариантов: в ситуации стресса происходит отступление на один из архаических, давным-давно преодоленных уровней.

В науке, сразу скажу об этом, такая позиция безусловно доминирует, несогласных с ней заворачивают, что называется, с порога. Так, в частности, случилось с оригинальной теорией, с которой выступила недавно А. Фаусто-Стерлинг. По ее классификации, существует не два, а пять полов: к мужскому и женскому приписаны еще три пола, между которыми распределяются разные виды гермафродитизма. Первый пол – хермы: для него характерно наличие в организме одного яичника и одного яичка. А Фаусто-Стерлинг убеждена, что при известной реконструкции внутренних гениталий им было бы доступно и зачатие, и вынашивание плода. Второй пол, или мермы, объединяет гермафродитов, у которых есть яички, но нет яичников при наличии некоторых женских гениталий. Третий пол – фермы: у них есть яичники и некоторые мужские гениталии, но нет яичек. Три пола, плюс два общеизвестных – итого пять.

Насколько я могу судить по отзывам, эта теория не была воспринята всерьез. Автора ласково пожурили – как неразумного ребенка, который, хоть и действует из наилучших побуждений, все же городит явную чепуху. Было признано что с гуманитарной точки зрения А. Фаусто-Стерлинг, возможно, и права. Если бы гермафродитов легализовали в качестве людей, принадлежащим к особым полам, это и в самом деле способно было бы повысить их социальный статус и избавить от гнета предубеждений (вот, кстати, и самый точный ответ на давно напрашивающийся вопрос – как относятся к гермафродитам в обществах, опередивших нас, как мы полагаем, на пути цивилизации: очевидно, и там еще сохраняют силу средневековые предрассудки!). Но биологической экспертизы концепция пяти полов не выдержала. Пол определяется функцией в процессе воспроизводства, а тут перед нами люди, которых природа от этого процесса как бы целенаправленно отлучила. Так о чем же разговаривать?

И все же на меня этот эпизод, который наверняка затеряется в истории науки уже через самое короткое время, произвел сильнейшее впечатление. Я словно бы почувствовал поддержку, обнаружив, что странные мысли возникают не только у меня и не только я вижу загадки там, где большинство моих коллег их не усматривает.


Сотворение Адама

Вот несколько примеров. Обратите внимание на то, как устроен организм высших животных, включая и человека. Природа специально позаботилась о том, чтобы обеспечить всем жизненно важным органам максимально надежную защиту. Головной мозг укрыт за костными структурами черепа. Сердце обороняет грудная клетка. Шлемы, латы, теперь пуленепробиваемые жилеты – все эти конструкции по своему замыслу вторичны по отношению к тому, чем обеспечен организм биологически. Конечно, эта естественная защита очень хрупка и уязвима. И все же она дает максимум прочности, надежности из всего, чем располагает живая плоть.

Органы женской репродуктивной системы не снабжены костным панцирем. И все же их расположение в глубине брюшной полости тоже дает известные гарантии против опасности внешних травм. И только мужские половые железы ничем не прикрыты. Они даже как бы выброшены за пределы организма, навстречу всем возможным ударам. У четвероногих эту беззащитность хоть немного компенсирует строение задних конечностей. У человека же эта особенность его анатомии выглядит буквально провокационной. Природа словно бы подчеркивает, что для нее этот человеческий орган никакой ценности не представляет.

Как это объяснить?

И буквально рядом мы сталкиваемся с другой загадкой. Поистине астрономическое число сперматозоидов, обреченных на гибель, приходится на одного, участвующего в размножении. Если это делается «для верности», то почему в отношении женских репродуктивных клеток природа не проявляет такой безумной расточительности?

Все, конечно, помнят библейский миф о Еве, сотворенной из адамова ребра, – квинтэссенцию представлений о второстепенной, вспомогательной роли женского пола. Я был очень удивлен, узнав, что эта метафора прорабатывается и вполне научными теориями об эволюционном происхождении полов. Есть концепции, считающие мужской пол организующим, а женский – производным, сформированным из мужского гормональными средствами.

Путь развития человеческого зародыша, если вы помните, идет по противоположной схеме, в которой женские признаки играют роль базовых. Это учитывается и альтернативными эволюционными концепциями, утверждающими, что родовой пол был именно женским, а мужской производным. То есть в действительности Адам был сотворен из ребра Первой Женщины, если воспользоваться языком мифа.

Но на этом эволюционисты, интересующиеся историей полов, не остановились. Высказывалось, например, мнение, что для продолжения рода было бы вполне достаточно яйцеклетки, если бы она не была подвержена внешним травмам – радиационным, химическим и т.п. Мужская клетка, за счет своих генов, ее как бы подстраховывает – только для этого, мол, и требуется участие в размножении мужского пола. Хотя даже до того, как мы подробно разберемся в аргументах, напрашивается возражение. Если «ремонт» генетических структур яйцеклетки и в самом деле необходим, то почему с ним не могли справиться однотипные клетки? Зачем понадобилось это разнообразие клеток, тем более – распределение их между разными организмами?

А есть и такие экзотические теории, которые вообще смешивают мужское начало в природе с пищей для воробьев. Согласно теории канадцев Майкла Роза и Доналда Хики, самцы являются просто паразитами. Есть такие паразитические куски в структуре ДНК, подобные вирусам, не несущие ровно никаких полезных функций. То же самое представляют собой и самцы – но на организменном уровне. Точнее, представляли – когда выделились в особый пол. В ходе эволюции эти никчемные существа нашли себе полезное применение, так что без них и в самом деле стало не обойтись.

Можно по-разному воспринимать эти теоретические построения. Но обращает на себя внимание странный резонанс, возникающий между непочтительными интерпретациями роли мужского пола и теми явными проявлениями небрежности природы, о которых я упомянул.

И здесь самое время вспомнить теорию советского исследователя – биолога Вигена Геодакяна. Он был необычайно популярен лет 20 тому назад – как раз в те времена, когда общество раздирали споры о настоящих и ненастоящих мужчинах, настоящих и ненастоящих женщинах. Он широко раздавал интервью, выступал с докладами то у физиков-атомщиков, то у литераторов, то в молодежных клубах. Его трактовка мучившей всех проблемы и вправду была оригинальна. К тому же он выступал от лица биологии, ответственной за создание двух полов, а значит и за возникающие между ними противоречия. В среде, наиболее близкой к нему профессионально, отношение к Геодакяну было скорее скептическим. Его страстное увлечение проблемой, которая многим представлялась умозрительной, не вызывало большого сочувствия. Может быть, из-за огромного количества публикаций в массовой печати его идеи широко распространялись. Мой друг, интересующийся вопросами происхождения пола и следящий за ходом их обсуждения в специальных изданиях, говорит, что часто встречает там чуть ли не дословное изложение идей Геодакяна, но увы – без упоминаний его имени.

Раздельнополый способ размножения победил в ходе эволюции: этим отличаются все наиболее совершенные в биологическом смысле виды животных – млекопитающие, птицы, насекомые. В растительном царстве раздельнополые формы составляют всего лишь несколько процентов. Но эти растения – двудомные, как их называют, – тоже можно считать венцом эволюции и по срокам их появления на земле, и по более высокому уровню организации.

Какие же преимущества дает виду этот способ? Они непременно должны быть. При всех значительных эволюционных переходах что-то важное приобретается, но дорогой ценой. При замене бесполого размножения скрещиванием, как мы уже говорили, была завоевана возможность увеличить генетическое разнообразие, но при этом было пожертвовано скоростью самого размножения. Темпами количественного прироста. Но это самое генетическое разнообразие наилучшим образом обеспечивает гермафродитный способ. При нем, как не трудно подсчитать, оно возрастает вдвое по сравнению с раздельнополым. Что же удалось приобрести за счет этой жертвы?

Такая постановка проблемы побуждает к тому, чтобы изложить в форме вопросов бесчисленные проявления полового диморфизма, или раздвоения признаков, давно всем известные и обычно принимаемые за данность. Аксиомой, например, является тот факт, что у мужчин и женщин по-разному идут биологические часы. Рождается всегда больше мальчиков. Но перевес этот держится недолго – мальчиков больше и среди детей, умирающих в самом раннем возрасте. На какое-то время численность полов уравновешивается, а затем из-за повышенной мужской сущности снова возникает дисбаланс, и в старших возрастах преобладают женщины. Это тысячекратно проверено, подтверждено самыми точными статистическими расчетами. Но чем объясняется эта неумолимая закономерность?

Есть старая примета – мальчики родятся к войне. При строгой проверке это не подтверждается, статистические данные, относящиеся к предвоенным годам, показывают обычное соотношение числа мальчиков и девочек среди новорожденных. А вот уже после начала войны и какое-то время после ее окончания изменения действительно наступают, частота появления на свет мальчиков увеличивается. Примета, следовательно, точна, она только передвигает событие во времени, превращая следствие в прогноз. Но почему это происходит?

Селекционеры, выводящие продуктивные породы домашних животных, широко используют явления полового диморфизма. Они знают, как нужно подобрать пару для передачи потомству желательных качеств. В одних случаях носителем этих качеств должен быть отец, в других – мать. Но почему такие схемы дают нужный эффект, какие закономерности за этим скрываются?

Когда в супружеском или любовном альянсе женщина оказывается выше ростом, крупнее, нам это невольно режет глаз. По этой причине, такой мелкой, такой смешной по сравнению с истинным взаимопониманием, душевной близостью, распалось на моих глазах несколько замечательных пар – люди стеснялись друг друга, им тяжело было встречать недоуменные или насмешливые взгляды. Кажется, что этот эстетический идеал основывается на заповедях самой природы, которая всегда выделяет мужские особи, делая их более значительными, рослыми. Но на самом деле так бывает не всегда. Есть виды – например, среди насекомых, – у которых преимущества в размерах имеют самки, рядом с которыми трудно даже заметить крошечных, невзрачных самцов. От чего это зависит, какой принцип лежит в основе этих различий?

Мне неизвестен ход мыслей Геодакяна. Суммировал он факты, пока они не образовали стройную систему, или гипотеза возникла у него автономно, а затем уже была опробована на способность закрыть собою все эти многочисленные белые пятна в сложившихся до него толкованиях – в любом случае он проявил большую дерзость. Его концепция ставит процессы развития жизни в один ряд со структурой рукотворных систем, действующих в изменчивой среде: технических, социальных, игровых и т.д. Для повышения устойчивости таких систем широко используется кибернетический принцип сопряженных подсистем с раздельной специализацией, – консервативной и оперативной. Одна обеспечивает постоянство, преемственность, стабильность, сохранение достигнутого, другая – быструю реакцию, ответ на любое изменение среды. «Это как руль и киль у лодки, – объяснял Геодакян свою идею в популярных докладах перед аудиторией, имеющей смутные представления как о биологии, так и о кибернетике. – Благодаря рулю, лодка получает маневренность. Благодаря килю, она движется в заданном направлении и не переворачивается на резких поворотах».

Преимущество дифференциации полов, по Геодакяну, заключается в том, что благодаря ей складываются оптимальные условия для выживания вида. Женский пол образует стабильное ядро. Мужской – подвижную, лабильную оболочку, обращенную к внешней среде. Потоки информации о состоянии среды, о происходящих в ней изменениях попадают сначала в эту оболочку, преобразуются там, подвергаются действию отбора и только потом, уже в отфильтрованном, переработанном виде эта информация достигает ядра. Такое распределение функций позволяет наиболее выгодным для вида, самым экономным образом примирить две важнейшие эволюционные тенденции – сохранения и изменения.

Разделение на две сопряженных подсистемы, утверждает Геодакян, прослеживается на всех уровнях биосферы как самовоспроизводящейся живой системы: популяционном, организменном, клеточном, ядерном, хромосомном. Консервативная подсистема – женский пол, гаметы, ядро, аутосомы, нуклеиновые кислоты. Оперативная подсистема – мужской пол, соматические клетки, цитоплазма, половые хромосомы, белки. Каждая группа выстраивается по принципу глубокого внутреннего тождества по характеру информационных взаимоотношений со средой. При таком подходе Y-хромосома предстает как «ворота» для новой экологической информации. X-хромосома отличается от нее большим числом генов-модификаторов, отвечающих за количественное наследование признаков.

Для выживания вида одинаково важны оба основных аспекта воспроизводства – количественный и качественный, подразумевающий непрерывное совершенствование, закрепление в потомстве новых признаков, обеспечивающих максимальную гармонию со средой. Как мы хорошо знаем и по своей обыденной жизни, количественные и качественные параметры постоянно тяготеют к конфликту («числом поболее, ценою подешевле» – и наоборот). Строгая специализация, в форме дифференциации полов, снимает этот конфликт. Благодаря ей режим жизнедеятельности вида может быть направлен на достижение обеих взаимоисключающих целей.

Избыточная расточительность природы, проявляющихся в том, как небрежно она обрекает на заведомую бессмысленную гибель миллионы клеток-сперматозоидов, может служить наглядным примером ее отношения к мужскому роду. «Сечение» канала связи, то есть потенциальные возможности передачи генетической информации потомству, у мужской особи несравненно больше, чем у женской. Поэтому уменьшение числа самцов, принимающих участие в размножении, не влияет на численность потомства. Это позволяет воздвигнуть на их пути дополнительные барьеры естественного отбора и важнейшей его разновидности – полового отбора, что дает гарантию передачи потомству наиболее ценных качественных характеристик. Этим и объясняется повышенная смертность, заболеваемость мужского пола.

Можно сказать, что природа смотрит на самцов любого вида, как бизнесмен – на оборотный капитал, который он смело ставит на кон, ввязываясь в рискованные комбинации, – всегда на острие ножа между выигрышем и потерей. Но эту смелость придает ему наличие основных фондов, в качестве которых в нашем случае выступает женский пол. Это золотой запас вида, не только благодаря самой способности вынашивать и производить на свет потомство, но и по массовости своего участия в процессе размножения. Для особи женского пола остаться на всю жизнь бесплодной – случай несравненно более редкий, чем для существа, несущего в себе мужское начало. Геодакян приводил в пример наблюдение, сделанное над популяцией морских слонов, когда оплодотворенными оказались 85% самок, но непосредственно в отцовской роли выступили всего лишь 4% самцов. При таком соотношении полнее сохраняется спектр генотипов прошлых поколений.

В экстремальных условиях представители мужского пола погибают первыми, но и потребность в них возрастает, что немедленно отражается на соотношении полов в потомстве. Как выглядит механизм, регулирующий эти пропорции, Геодакян объяснить не мог, вызывая этим некоторое недоверие к своим теоретическим построениям. Но он пытался восполнить эту слабость огромным количеством иллюстраций. Об эффекте военных лет я уже упоминал. А вот примеры другого рода.

У перекрестноопыляющихся растений вероятность появления потомков разного пола зависит от количества пыльцы, попадающей на женский цветок. При дефиците пыльцы появляется больше мужских потомков и наоборот. У многих животных прослеживается влияние на пол потомства интенсивности сексуальной жизни самцов, что в свою очередь связано с их местом в иерархии. У лидеров стаи или стада рождается больше дочерей, у самцов низших рангов – больше сыновей.

Половой диморфизм Геодакян описывает не как одномерное явление (различие морфологических признаков у представителей разных полов), а как двумерное, включающее динамику признаков во времени. Первым на вызов среды реагирует мужской пол – у него у первого и появляется новый признак, способствующий выживанию. Женскому полу, с его большей выносливостью и податливостью к давлению среды, дольше удается оставаться в исходных формах. Когда все эти ресурсы прикрытия исчерпываются, признак начинает эволюционировать и у женского пола, и это продолжается даже в период, когда у мужской части вида признак вступает в фазу стабилизации. Эта авангардная мужская роль прослеживается нагляднее всего в размерах. У видов, укрупняющихся в ходе эволюции, как, например, большинство позвоночных, самки выглядят более миниатюрными. Если же вы встречаете насекомых или пауков, у которых самка рядом со своим супругом выглядит великаншей, это верный признак того, что эволюция ведет вид к мельчанию.

Вполне вероятно, что это кардинальное различие между полами проявляется не только в тех случаях, когда все соответствует норме, но и при различных аномалиях. Как я понял, в чем-то у нас с Геодакяном совпадает ход мысли, когда он говорит о «футуристических» дефектах – поисковых, разведывательных, экспериментальных. Такие нарушения программы развития чаще встречаются у мальчиков, в противоположность девочкам, для которых характерны аномалии, имеющие атавистическую природу, как бы воспоминания о далеком прошлом. Это относится, например, к отклонению от установившегося в ходе эволюции числа органов, меньшего по сравнению с тем, что существовало в давние, дочеловеческие времена. «Лишние» ребра, зубы, позвонки, почки – преимущественно женский порок. Нехватка этих органов, заключающая в себе намек, что процесс редукции еще не закончен и эволюции есть над чем поработать, – порок преимущественно мужской.

Эти соображения, к слову сказать, открыли теории, в целом достаточно отвлеченной, прямой доступ к практической медицине – например, при диагностике сердечных пороков. Неправильно сформировавшиеся сердце, напоминающее о далеких предках человека, – в 2–2,5 раза чаще встречается у девочек и во столько же раз реже страдают они от неуместного «новаторства» матери-природы в строении клапанов или в расположении магистральных сосудов. В сложных случаях, при неопределенном диагнозе (тогда ведь не было многих современных методов исследования) включение пола в число диагностических признаков и в самом деле заметно повышало процент точных попаданий.

Теория была бы не полной, если бы автор не попытался объять ею и психологические различия между полами. Боюсь, что собственная ментальность, достаточно патриархальная, помешала Геодакяну сделать это с полным блеском. Исповедуя старый принцип «дом – мир женщины, мир – дом мужчины» он даже не попытался рассмотреть и оценить перемены, происходившие на его собственных глазах. Женщины приспосабливаются – мужчины либо погибают, либо – эврика! – находят неожиданный выход. Женщины воспитуемы, обучаемы – мужчины сообразительны и изобретательны. Женщины конформны – мужчины строптивы... Все это не то что неправда – это лишь какая-то малая часть правды о психологических доминантах, зависящих от пола, причем, часть, наиболее стереотипная, навязшая в зубах. Но я, похоже, напрасно горячусь. Геодакян и не стремился расшифровать сложные психологические загадки, пользуясь своей теорией – он, наоборот, совершал экскурсы в сферу психологии, чтобы подкрепить теорию, сделать ее более убедительной, потому и мог ему понадобиться только общепризнанный (а это и означает – стереотипный, банальный) иллюстративный материал.

Мужчина – новатор. Он предпочитает и лучше решает задачи, которые встречаются ему впервые, с удовольствием используя возможность не застревать на частностях, на технических деталях. Вектор всех его устремлений направлен в будущее. Женщина комфортнее всего чувствует себя там, где суть деятельности – в повторении пройденного, в движении по хорошо освоенным маршрутам, и ей доставляет особое удовольствие шлифовать, оттачивать самые мелкие и незначительные операции. Ей свойственна особая зависимость от прошлого опыта. Большинство людей, не страдающих от монотонности и даже способных находить в ней особое очарование, принадлежат к женскому полу. Потому женщины лучше приспосабливаются к рутинным процедурам, к работе на конвейере, тогда как мужчины в таких условиях раздражаются, начинают ошибаться, и дело нередко заканчивается психическими расстройствами. Женщины – исполнительницы. Мужчины – изобретатели и творцы.

То же самое можно сказать об эволюции умений – и индивидуальных, когда новыми для него навыками овладевает отдельно взятый человек, и исторически возникающих в развитии общества. В каждом случае, напоминает нам Геодакян, процесс распадается на две фазы. Начальная – фаза поиска, становления, разработки, освоения в целом. И завершающая: закрепления, совершенствования. Первая фаза связана с лидерством мужчин. Они – пионеры везде: в ремеслах, в искусстве, в спорте, в изобретательстве. Они господствовали некогда даже в тех профессиях, которые потом почти целиком закрепились за женщинами, включая вязание, печатание на машинке, портновское дело.

Оказавшись в зоне отбора, то есть попав в резко ухудшившиеся, дискомфортные условия, женщина стремится вырваться из них за счет модификационной пристройки. Мужчина для этого недостаточно пластичен, он может отвечать на дискомфорт только новыми решениями. Например, при внезапном похолодании климата женщина отреагирует физиологически – у нее увеличится слой подкожного жира. Мужчина же изобретет шубу, научится пользоваться огнем, выроет пещеру. В этом явно метафорическом примере я улавливаю тонкий намек на естественность социального лидерства «сильного пола». Собственная жировая клетчатка пригодится только самой женщине и никому больше. Другое дело – костер, крыша над головой, теплая одежда. Они выручат всех, в том числе и женщин с их физиологической защитой.

Почему у мужчин лучше развито пространственное воображение, почему они успешнее справляются с начертательной геометрией, с чтением чертежей? Если вас это интересует, посмотрите, как расположены глаза у человеческого эмбриона: не фронтально, как у всех нас, а по бокам головы. Это повторяет конституцию наших далеких предшественников. Зрительные поля у них не перекрывались, каждый глаз был связан с противоположным полушарием мозга. В процессе эволюции, в связи с приобретением стереоскопического зрения, глаза переместились на свою нынешнюю позицию, и каждый «замкнулся» на соответствующее ему мозговое полушарие. Эволюционно эти связи и соответствующие им способы проработки зрительной информации прогрессивнее – значит, они в большей степени развиты у мужчины. А вот с обонянием – противоположная ситуация. Эта способность становится все менее актуальной в борьбе за существование. И хоть ни один из органов чувств не дает таких мощных, ярких ассоциаций, рывком переносящих в иное психическое состояние, но в целом динамика идет к угасанию. Потому преимущество принадлежит женщинам.

Это же самое правило можно, оказывается, распространить и на различия в сроках жизни мужчин и женщин. Эволюция идет по пути замедления хода биологических часов. На каждую стадию в развитии организма требуется все больше времени. Потому-то и отстают мужчины на всех этапах – и в росте, и в половом созревании, и старость приходит к ним позже. Тут мы, правда, спотыкаемся на укороченную среднюю продолжительность жизни мужчин, но это, как мы уже знаем, означает расплату по другим счетам, за более жесткое взаимодействие со средой. Зато среди чемпионов долгожителей – мужчины в подавляющем большинстве.

Теперь, на дистанции в два с лишним десятилетия, мне проще понять, почему эта теория пользовалась таким шумным успехом у так называемой читающей публики, то есть у людей, профессионально далеких и от эволюционной биологии, и от генетики, и от кибернетики. Представление о двух полах как о двух равнозначных подсистемах единой великой системы автоматически пресекало препирательства о том, кто лучше, кто хуже, на ком держится наше земное существование, а кто только подрывает его стабильность. Это указывало прямую дорогу к выходу из обострившейся войны полов, собиравшей в ту пору обильные жертвы, к примирению, взаимопониманию и сотрудничеству.


Третий суд

Проследим еще раз логику эволюции, как ее преподносит Геодакян, логику движения от бесполого типа размножения к скрещиванию по гермафродитному типу и далее – к раздельнополому. Каждый способ имеет свои преимущества, которые частично утрачиваются при переходе на более высокую ступень развития – но она потому и оказывается более высокой, что взамен утраченных открываются более совершенные, многовариантные возможности жизнедеятельности, взаимодействия со средой, усложнения и индивидуализации поведения живых существ.

Под раздельнополостью, без всяких оговорок, подразумевается разделение на два пола. Это вытекает из того неоспоримого факта, что полов в природе два. Это имеет также и строгое математическое обоснование: спаривание, то есть соединение любого множества элементов по два, дает максимальное число комбинаций. Но ведь не случайно и Геодакян, и другие теоретики пола специально подчеркивают, что расширение количества комбинаций – это всего лишь одна из задач, обусловивших разделение сложных живых форм на полы, как и выживание – не единственная цель изменений, претерпеваемых живыми существами. Все примеры, приводимые создателями многочисленных эволюционных теорий, говорят о стремлении не только к сохранению вида, но и к его совершенствованию, приводящему в итоге к появлению новых видов. Две сопряженные подсистемы, как принцип организации управления, более эффективны, чем одна, нерасчлененная. Но искусственные системы, аналогия с которыми дала толчок теории Геодакяна, подразделяются нередко и на большее число подсистем, и это себя оправдывает...

Конечно, если считать, что эволюция завершена и вопрос заключается лишь в том, какие из существующих биологических видов сокращаются, а какие, в результате нарастающей человеческой экспансии, перейдут в разряд музейных, то и говорить не о чем. Но если мы ощущаем себя не на финише, а в середине процесса, которому предстоит длиться столько же, сколько у него позади, то и размножение при участии двух полов начинает выглядеть не пунктом назначения, а всего лишь точкой неведомо куда ведущего маршрута. Почему нет? Как и все предшествовавшие ему типы, он доказал свои преимущества, но продемонстрировал и слабые стороны.

Общепризнанно, что эволюционная биология переживает своего рода кризис с тех пор, как переход естественных наук на точные методы исследования по-новому высветил проблемы, связанные с полом. Часто цитируют Вильямса, утверждавшего, что «преобладание полового размножения у высших растений и животных несовместимо с современной эволюционной теорией» Белла, называвшего пол «вызовом» науке об эволюции, Мейнарда Смита, признававшего: «мы не имеем удовлетворительного объяснения тому, как возник и как сохраняется пол». Все это не мимоходом оброненные высказывания «смежников», сосредоточенных на других проблемах, а мнение ведущих авторитетов именно в данной области, зафиксированное в работах, которые так и называются: «Пол и эволюция», «Эволюция пола», «Эволюция и генетика сексуальности». Трактуется это обычно как упрек в адрес научной мысли, пасующей перед необходимостью дать объяснение установленным фактам. Но может быть, все дело в природе этих фактов?

«Пол – это антисоциальная сила в эволюции», – провозглашает еще один видный теоретик, Эдвард Вильсон в книге «Социобиология». Почему? А очень просто. «Совершенные общества, если набраться храбрости определить их как общества, в которых нет конфликтов и которые обладают в высочайшей степени альтруизмом и координацией, скорее всего развиваются при условии, что все его члены генетически одинаковы. Когда введено половое размножение, члены группы становятся генетически различными... Неизбежный результат этого – конфликт интересов».

Когда подобные конфликты возникают в нашей повседневной жизни, из них существует только два выхода. Наихудший, по современным представлениям, – торжество сильнейшего за счет подавления того, кто оказался слабее. Наилучший – апелляция к третьей, заведомо беспристрастной стороне, в лице суда, коллектива или просто какого-нибудь умного человека, пользующегося достаточным уважением. Если даже решение находят сами конфликтующие, за счет уступок или компромиссов, все равно эта умиротворяющая сторона присутствует символически. Стремясь разрешить спор, мы вспоминаем о существующих в обществе законах и традициях, о моральных и религиозных заповедях, а значит, и о тех, кто в свое время нам их преподал. В ушах у нас звучат их наставления, советы, мы обращаемся мысленно к опыту других людей, проходивших через такое же испытание и сумевших с честью выйти из него... Все вместе это и образует третью сторону, преобразующую саму природу конфликта: из столкновения, чреватого войной, истреблением, он превращается в источник нового ценного опыта, в инструмент совершенствования отношений.

Мысль о введении еще одного равноправного участника в процесс продолжения жизни приходит сама собой – ввиду ее очевидной целесообразности. Не менее сильной, чем та, что продиктовала некогда переход от гермафродитных форм размножения к разделению всех биологических сообществ на два пола, существующих каждый по своим особым законам. Закон, установленный для мужского пола, резко ужесточающий условия отбора, был, вероятно, каким-то образом сопряжен с относительной простотой форм жизни, доминировавших в тот незапамятный период, и с безграничностью биологических ресурсов на нашей планете, тогда еще довольно-таки молодой. И то, и другое с тех пор существенно изменилось. Как знать, может быть, само замедление темпов эволюции как-то связано с тем, что потенциал прогресса, заложенный в принципе двуполости, давно себя исчерпал?

У меня есть старинный приятель и тезка, Арон Каценелейнбоген, давно уже живущий в Америке. Это один из самых поразительных людей, с которыми мне приходилось встречаться. Представьте себе крупного экономиста, авторитетного, преуспевающего, обступаемого со всех сторон профессиональными проблемами, интереснейшими и перспективнейшими и в творческом смысле, и в плане улучшения собственной жизни за счет работы над ними. И он действительно работает, создает теории, пишет книги, полемизирует, считается главой какого-то не вполне мне понятного направления в экономической науке. Поддерживать этот имидж без самых серьезных усилий невозможно, но у моего тезки это, слава Богу, получается.

И вдруг в нем просыпается жгучий интерес к проблеме, никак не пересекающейся с той областью, которой он посвятил свою жизнь: его начинает мучить тайна происхождения рака. Он изучает все версии, все гипотезы, в которых, как мы понимаем, нет недостатка, но он без дураков ухитряется познакомиться со всеми, – и ни одна его не удовлетворяет. Его мышление, поистине компьютерное по мощи и неутомимости, мгновенно улавливает в этих концепциях внутренние противоречия, несообразности, натяжки. Попутно – чтобы понимать, о чем идет речь, – он буквально заглатывает университетские курсы биохимии, генетики, эмбриологии – всех наук, на языке которых изъясняются специалисты в той области, куда он неожиданно и далеко уже не молодым человеком вторгся. Его дилетантизм служит ему добрую службу: он ничем не ограничен, он не говорит: «это моя специальность», «это не моя специальность», читает все подряд. А поскольку еще и все запоминает – так уж устроена у него голова, – полученная информация укладывается у него в оригинальную систему. В конце концов он создает собственную, никого не повторяющую теорию изменчивости клетки, с объяснением причин, которые ее вызывают, механизмов, которые приводятся в действие этими причинами, законов, которые управляют этими механизмами.

Я не знаю, что подвигло Каценелейнбогена на этот титанический труд, невольно вызывающий у меня ассоциацию с Карлом Марксом. Возможно, в биологии и заключалось его истинное призвание, голоса которого он почему-то своевременно не расслышал. Возможно и другое – сигналом послужила тайная, подавленная вспышка канцерофобии, страха перед раком, – это весьма распространенный психологический недуг. В любом случае, благодаря уникальности своего интеллекта, он сумел найти наилучший выход. И повел он себя со своим открытием совсем не так, как Маркс – со своим. Он не стал требовать всемирного признания, не стал будоражить несчастных раковых больных и их родственников криками, что их лечат неправильно, что врачи не понимают природу их заболевания, что надо перевернуть кверху дном всю медицину. Изложив свою теорию в книге, даже объемом напоминающей «Капитал», Каценелейнбоген издал ее – и предоставил жить своей естественной книжной жизнью: искать читателя, убеждать его, вести с ним диалог, искать свое место в безбрежном море научной литературы.

Проблемы пола специально его не занимали, но поскольку размножение тоже является разновидностью процессов изменчивости, идущих через клетки, миновать их не мог. И тут, между прочим, подтвердилось, что необычная деятельность моего тезки вызывает в Америке достаточно широкий доброжелательный резонанс. Его пригласили выступить на семинаре «сумасшедших идей» в одном из исследовательских институтов в Филадельфии. В ученом мире Америки любят и очень ценят такие вольные трибуны, несерьезные лишь в той мере, какая необходима, чтобы снять напряжение и страшный груз ответственности, который всегда давит диссертантов, авторов солидных монографий и статей в сверхтребовательной научной периодике.

На этом семинаре Каценелейнбоген сделал доклад о многополовом размножении, и он был выслушан с подобающим интересом. Мысль отталкивалась от того же, о чем мы с вами только что говорили: от непомерно высокой затратности процесса продолжения жизни, как он сложился в природе, что для нее в конце концов может стать непосильным. Наличие двух полов не препятствует появлению особей, не удовлетворяющих требованиям развития. Приходится вмешиваться беспощадному контролеру, в виде естественного отбора, который исправляет ошибки, но уже постфактум, когда потенциал рождения использован. Если и вправду эволюция приведет к созданию третьего пола, то функция его будет заключаться в упреждении нарушений фундаментальных программ развития.

Аналогией для этого предположения послужила идея разделения властей. Один пол выступит подобием законодательной власти, определяющей программы формирования организмов с учетом родовой памяти видов. Второй, напоминая этим исполнительную власть, будет конкретизировать эти программы применительно к текущей обстановке, к состоянию среды. А третий участник размножения войдет в ансамбль, имея прототипом судебную власть.

Численность популяции благодаря этому уменьшится, сократится и потенциал генетических комбинаций. Но своевременная экспертиза, которая станет возможна благодаря третьему полу, сделает комбинации более эффективными и в конечном счете ускорит поступательное развитие вида.

Мне было интересно: как относиться мой друг к теории Геодакяна? Оказалось – с большим уважением, в чем-то опирается на нее, находит ей дополнительные подтверждения, отсутствующие у автора. Таков, например, занятный пример африканских улиток: в чистой воде они ведут себя как гермафродиты, то есть самооплодотворяются, но когда водоем начинает кишеть паразитами, у части улиток вырастает мужской половой член, и они вступают в сексуальные отношения. Но во многом Каценелейнбоген идет дальше предшественника: в его версии функции полов выглядят более многогранными и биологически осмысленными.

Охранительная, консервативная роль, возложенная на женский пол, не отрицается, но к ней его функции не сводятся. Женские организмы играют несравненно более активную роль в развитии, по-своему реагируя на воздействие среды. Специфика в том, что на женские репродуктивные клетки больше влияют не впрямую внешние факторы впрямую, а косвенная информация о них, уже переработанная всем организмом. Каценелейнбоген проявил в этом завидную проницательность. Правда, он связывал этот феномен с миграцией клеток, которые, претерпев какие-то изменения, могут пытаться передать их по наследству. Но тут приходилось считаться с тем, что подавляющее большинство биологов отрицало такую возможность, считая во-первых, структуры ДНК единственным каналом передачи информации потомству, а во-вторых, отрицая возможность проникновения соматических клеток в святая святых половой системы. Поэтому свою мысль Каценелейнбоген высказывал очень осторожно. Может быть, все-таки существует разница между мужским и женским организмом? Может быть, женский организм в большей мере сохраняет отголоски архаического механизма, когда в размножении принимали участие все клетки организма, и каждая могла самостоятельно воспроизводить себя в потомстве? Что же касается возможности проникновения «посторонних» клеток, то тут задается для размышления вопрос: почему никогда не встречается вторичный рак мужских яичек, тогда как яичники у женщин он поражает сплошь и рядом? Не говорит ли это о том, что биологические барьеры, препятствующие проникновению чужеродных клеток, устроены у двух полов по-разному?

Требуется сделать лишь одно сравнительно небольшое уточнение, и гипотезу можно считать подтвержденной. Не клетки организма проникают в репродуктивную систему. За них это делают их представители, их послы – пептидные гормоны. Каценелейнбоген точно предугадал присутствие этого регулирующего фактора, хотя и был не в состоянии определить его «лицо». Идентификация бесчисленных разновидностей пептидных гормонов, постижение их безграничных возможностей, их первостепенной роли в процессах жизнедеятельности – все это произошло лишь в самые последние годы. К слову сказать, и функцию «судебной власти», функцию контроля за точным исполнением программ развития пока что, до появления третьего пола, исполняют именно они.

Согласно библейской легенде, набедренные повязки у первых людей, Адама и Евы, появились из чувства стыдливости: отведав, по дьявольскому наущению, яблоко с древа познания добра и зла, они прозрели, и собственная обнаженность показалась им неприличной. Каценелейнбоген предлагает отнестись к этой легенде всерьез – как к свидетельству, какая часть туалета появилась раньше всего. Но вряд ли тут сыграли роль соображения приличия. Гораздо вероятнее, что с начала прямохождения потребовалось хоть как-то защитить половые органы, главным образом мужские, от бесчисленных и жестоких травм, и эта потребность оказалась такой настоятельной, что быстро продвинула первочеловека в его развитии. Может быть, вообще мы ошибаемся, считая, что знаком выделения человека из животного мира было появление орудий труда? Приматы и теперь ловко манипулируют различными предметами. Но никто, кроме человека, не прибегает к искусственным средствам защиты своего тела.

Но почему же все-таки природа сделала мужчин такими уязвимыми? Проштудировав горы книг, Каценелейнбоген нашел единственное объяснение, повторяющееся из уст в уста: образование спермы идет при температуре на градус ниже, чем нормальная. Однако, не является ли это скорее следствием, чем причиной? Если со времен питекантропов мужская конституция остается неизменной, вполне достаточно было времени, чтобы установился именно такой температурный режим деятельности половых желез. Тем более, что у некоторых млекопитающих – китов, дельфинов – яички находятся внутри, и это ничему не мешает.

Высказывается другое предположение: не поставлена ли здесь во главу угла необходимость мгновенно отреагировать на появление в окружающей среде каких-то экстремальных факторов, например, повышение радиации? Были, например, сообщения об отдаленных последствиях Чернобыльской катастрофы, проявившихся не у самих людей, которые оказались в зоне поражения, (но не в эпицентре), а в следующем поколении. За достоверность этих данных поручиться сложно, поскольку жизнь разбросала пострадавших по всей стране – кто-то был эвакуирован сразу после аварии, кто-то сменил место жительства некоторое время спустя. Но все же есть наблюдения, говорящие о том, что риск пережить как бы вторую серию трагедии для мужчин несравненно выше, чем для женщин. У детей, родившихся со всевозможными аномалиями и уродствами, чернобыльцами в большинстве случаев были именно отцы.

Этот пример позволяет наглядно представить себе беспощадную для индивидов, но спасительную для вида стратегию природы в экстремальных ситуациях. Это мы с вами знаем, что авария на Чернобыльской АЭС была чудовищным, но единичным эксцессом, после которого экологическая обстановка в округе более или менее нормализовалась. Механизм изменчивости в такие тонкости не вдается. Он рассчитан на то, чтобы жизнь могла продолжаться и в том случае, если бы губительные для нее факторы стали постоянными – как и случалось бесконечное число раз в истории нашей планеты. На первый взгляд, может показаться странным: какое же продолжение жизни, если в итоге на свет появляются, на горе себе и своей семье, несчастные, глубоко больные дети, имеющие к тому же крайне мало шансов принять участие в продолжении рода? Но ведь то, что с позиции нашего обыденного существования воспринимается как болезнь, патология, уродство, – это зачастую и есть те самые неудачные эксперименты, имевшие место целью найти удовлетворительное, позитивное, можно даже сказать конструктивное решение сложной задачи. Идет лихорадочный перебор вариантов – в чистом виде «метод тыка», как мы это называем, – но только он и дает надежду, что в одном случае из великого множества у детского организма появятся такие приспособления, которые позволят ему жить и развиваться, невзирая на гибельность среды. Дальше, в потомстве, эти признаки усилятся, усовершенствуются, стимулируют появление новых, еще более важных для выживания, пока не образуется племя, для которого смертоносный радиационный фон – то же самое, что для нас воздух, богатый кислородом.

Огорчительная анатомическая особенность мужского организма может и в самом деле рассматриваться и как символ, и как необходимое условие исполнения авангардной, разведывательной роли этого пола. Благодаря ей обеспечивается оперативность, быстрота и точность реакции. И точно так же укрытость, защищенность женских половых желез и символически, и функционально предуготавливает этот тип организма к роли тыла, гарантирующего максимально высокую, по обстоятельствам, стабильность и страхующего от слишком поспешных, неадекватных ситуации метаморфоз. Возникает туннельный эффект – в точности такой же, как бывает при больших постройках, когда две команды движутся из разных точек и в противоположном направлении, но навстречу друг другу. Мужской пол полнее испытывает влияние среды. Женский больше выражает глубокие изменения в структуре организма.

Под таким углом зрения можно истолковать и бросающиеся в глаза различия между женскими и мужскими половыми клетками. Структура яйцеклетки неизмеримо сложнее, чем примитивное устройство сперматозоида, аналогичное некоторым типам вирусов. Она формируется достаточно долго, проходя ряд последовательных стадий, что полностью отвечает ее функции – обеспечить передачу потомству всю полноту генетической информации, долговременную память вида, а сложные образования не способны ни быстро размножаться, ни стремительно меняться. А простота строения сперматозоида служит залогом и высокой адаптивной изменчивости, и скорого количественного прироста, что во многом означает одно и то же: ведь именно в процессе многократного деления происходят метаморфозы. А отсюда и впечатляющая разница в цифрах, которая тоже по-своему обеспечивает эволюционную успешность туннельного эффекта. В момент эякуляции (одной!) мужская особь выбрасывает до 300 миллионов сперматозоидов. А женская – проживает жизнь, имея в потенциале примерно по 400 тысяч яйцеклеток в каждом яичнике, которые образуются уже в первом полугодии после рождения и дальше только совершенствуются, созревают, не изменяясь в числе.

Во времена моей молодости существовал грозный жупел «биологизации». Уличения в ней боялись не меньше, чем смертоубийственных упреков в «ревизии марксизма». Догматическое мышление нашего научного и идеологического начальства с иезуитской тщательностью прочерчивало границу между проявлениями биологической и социальной природы человека и шаг вправо или влево от этой границы рассматривался как тягчайшее преступление. Но такая граница и вправду существует, хотя меньше всего она похожа на тот четко обозначенный межгосударственный рубеж, который – еще одна давняя ассоциация – бдительно охранял в свое время славный пограничник Никита Карацупа со своей знаменитой собакой.

На эту неуловимую, подвижную грань постоянно натыкаешься при попытках перейти от рассмотрения проблем пола в контексте биологической эволюции к социальной и психологической его ипостаси, которая тоже, бесспорно, сопряжена с поступательным ходом эволюции общества, но несет в себе множество иных смыслов и оттенков.

Как дети природы, мы беззащитны перед своей жестокой и беспощадной матерью, которая не различает нас в лицо и счет нам ведет в таких количественных величинах, какими захлебнется самый совершенный компьютер. Но все меняется, когда особь становится личностью. Логика естественного, в том числе и полового отбора становится неприемлемой для живого существа, имеющего, помимо бренного тела, бессмертную душу. Социальная диалектика пола следует по пятам за биологической, но ни в чем не сливается с ней полностью.

Это целиком относится и к идее третьего пола. Сколько бы ни мерещились нам его призраки – в биологическом истолковании это не более чем смелая фантазия. Ее ценность лишь в том, что она позволяет по-новому перегруппировать известные нам факты и поощряет ум к отыскиванию новых, не бросающихся в глаза связей между ними. Считайте, если угодно, третий биологический пол иллюзией. Но ведь и вся современная химия выросла из алхимии, гонявшейся за иллюзорными, призрачными целями…


Что сказать напоследок?

Мое профессиональное знакомство с третьим полом началось лет сорок назад. Срок порядочный в масштабе одной человеческой жизни, – и одновременно ничтожно малый, если судить о нем по меркам истории. Тем значительнее кажутся мне перемены, которые произошли на моих глазах.

В течение первых нескольких лет пациенты, относящиеся к этой категории, появлялись поодиночке и с большими интервалами. Но постепенно поток нарастал… Однако, это вовсе не означает, что третий пол стал более многочисленным, как и сорок лет назад ошибались те, кто считал подобные случаи редкими, чуть ли не исключительными. Точной статистики никто не знает, но в целом, я полагаю, из поколения в поколение сохраняется примерно один и тот же порядок величин. Сдвиги происходят совсем в другом.

Люди, рожденные под знаком третьего пола, мало-помалу перестают рассматривать это состояние как проклятье, как каинову печать своего рода, а следовательно, у многих из них нет уже, как было в прошлом, отчаянной потребности забиться куда-нибудь в угол, в густую тень, стать невидимым и не слышимым. Они знают, что природа, в большинстве случаев еще до рождения, поставила перед ними серьезную проблему, но ничего в этом стыдного или позорного нет – как и ко всякой сложной проблеме, к ней нужно искать подходы, пытаться ее решать.

Конечно, большая заслуга в том, что такой перелом совершился, принадлежит медицине и прежде всего – психоэндокринологии. Многие загадки третьего пола сегодня разгаданы, и не только в теории – есть уже немало средств, позволяющих исправить или как-то компенсировать несправедливость, допущенную природой. Но всего этого было бы недостаточно, если бы параллельно не шла эволюция массового сознания – в сторону большей терпимости, широты взглядов и уважения к личности каждого человека.

Погодите, да про нас ли это сказано? Последнее время господствующим стало прямо противоположное мнение – что люди ожесточились, озлобились, разучились сострадать друг другу. Что ж, примеров жестокости и злобы я и сам могу привести сколько угодно. Но не обманывает ли нас память, рисуя прошлое в розовых идиллических тонах? Чтобы не уходить далеко от темы, ограничусь судьбами которые только что прошли перед вами. Много ли доброты было в жизни моих пациентов? Много ли сочувствия и поддержки со стороны окружающих? Скорее наоборот! Скорее их отрицательное отношение к самим себе, в котором на 90 процентов заключалась их проблема. Об их существовании всем в общем-то известно, но мало кто удостаивает их своего внимания. Нам бы со своими проблемами как-нибудь разобраться, разве мало их в жизни нормальных, как мы обычно говорим, мужчин и женщин!

Попытаемся все же прервать эту давнюю инерцию равнодушия и жестокости. Присмотримся к людям, составляющим третий пол: кто они такие? Почему отличаются от большинства: Как складываются их судьбы? Можно ли отменить или хотя бы смягчить суровый приговор природы, который она выносит своим пасынкам?

2000



Полную версию можно скачать здесь. Если кто-то пожелает высказать своё мнение по поводу этой книги, можно будет создать отдельную тему в разделе для обсуждений.


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Эта тема закрыта, вы не можете редактировать и оставлять сообщения в ней.  [ 1 сообщение ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа


 Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
Основан НПО САМОСТЬ © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
-
Рекомендую создать свой форум бесплатно на http://4admins.ru

Русская поддержка phpBB