Текущее время: 09 дек 2018, 22:28

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Мишель Фуко об отношении к гермафродитам в Новое время
СообщениеДобавлено: 24 июл 2016, 11:57 
Администратор
Аватара пользователя
Зарегистрирован: 15 окт 2013, 18:05
Сообщения: 3530

Cпасибо сказано: 818
Спасибо получено:
1324 раз в 999 сообщениях
Приведённый текст - отрывок из книги очень "многопрофильного" французского учёного Мишеля Фуко. Книга представляет собой расшифровку записанного на магнитофон курса лекций, которые в 1970-е годы Фуко читал в . Курс был посвящён понятию нормы в Европе Нового времени. А вернее, отношению к отклонениям от этой нормы. Носители отклонений сразу становились отверженными - монстрами, виновными уже тем, что родились такими на свет. Словом "монстр" Фуко не своё отношение выражает - это он цитирует терминологию Нового времени.

Текст довольно сложный. Он рассчитан на людей, имеющих определённый уровень образования. Если вы таким уровнем не располагаете или не хотите забивать себе голову логическими построениями Фуко, то смело проматывайте отрывок до абзаца, начинающегося со слов: "В классическую же эпоху..." Здесь автор уже переходит к примерам жестокости нравов того времени, которое он исследует. В последующих абзацах и в примечаниях (тоже обратите на них внимание) рассказаны истории людей, которых казнили только за то, что они обладали признаками сразу двух полов или впоследствии посмели отказаться от гендера, который им был приписан при рождении.



Мишель Фуко
Michel Foucault



Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974—1975 учебном году


Лекция от 22 января 1975 года

    1. Три фигуры, из которых складывается область аномалии: человеческий монстр, исправимый индивид, ребенок-мастурбатор.
    2. Сексуальный монстр наводит мост между монстром и сексуально отклонившимся.
    3. Исторический обзор трех фигур.
    4. Смена исторического значения трех фигур.
    5. Юридическое понятие монстра.
    6. Священная эмбриология и юридическо-биологическая теория монстра.
    7. Сиамские близнецы.
    8. Гермафродиты: малоизвестные случаи.
    9. Дело Марии Лемарси.
    10. Дело Анны Гранжан.

Сегодня я хотел бы начать анализ области аномалии, какой она функционировала в XIX веке. Я попытаюсь показать вам, что эта область сложилась из трех элементов. Эти три элемента выделяются, определяются начиная с XVIII века и по-своему знаменуют наступление XIX века, образуя область аномалии, которая постепенно охватит, оккупирует, в некотором смысле колонизирует и в конечном итоге поглотит их. Эти три элемента являются, в сущности, тремя фигурами или, если хотите, тремя кругами, внутри которых шаг за шагом поднимается проблема аномалии.

Первая из этих фигур – это фигура, которую я назову «человеческим монстром». Референтным полем человеческого монстра, разумеется, является закон. Понятие монстра, по сути своей, – юридическое понятие, в широком смысле слова, конечно; монстр определяется тем, что он самим своим существованием и внешним обликом нарушает не только законы общества, но и законы природы. На двух этих уровнях он представляет собой нарушение законов самим своим существованием. Таким образом, поле возникновения монстра – это область, которую можно назвать «юридическо-биологической». Кроме того, в этом пространстве монстр предстает как одновременно и крайнее, и крайне редкое явление. Он – предел, он – точка извращения закона, и в то же самое время он – исключение, обнаруживающееся лишь в крайних, именно в крайних случаях. Скажем так: монстр есть сочетание невозможного и запрещенного.

Этим обусловлен ряд двусмысленностей, продолжающих – почему я и хочу остановиться на этом чуть позже – преследовать фигуру ненормального человека и после того, как этот ненормальный человек, каким он определился в практике и знании XVIII века, воспроизвел в уменьшенном виде, перенял и, в некотором смысле, вобрал в себя черты, свойственные монстру. Да, монстр противоречит закону. Он – нарушение и нарушение, достигшее предельной степени. Однако, будучи нарушением (так сказать, сырым, необработанным нарушением), он не вызывает со стороны закона ответ, который был бы законным ответом. Можно сказать так: сила монстра, его способность устрашать основана на том, что, преступая закон, он в то же время лишает закон дара речи. Он отвлекает закон, обходя его. В то самое время, когда монстр самим своим существованием преступает закон, он вызывает, по сути дела, не ответ закона как таковой, а нечто совсем другое: насилие, попытки просто-напросто покончить с ним, или медицинское попечение, или просто жалость. Хотя существование монстра представляет угрозу для закона, отвечает на эту угрозу кто угодно, только не закон. Монстр – это нарушение, автоматически оказывающееся за пределами закона, и это одна из первых двусмысленностей. Вторая двусмысленность в том, что монстр – это в некотором роде спонтанная, стихийная, но как раз поэтому естественная форма противоестественного. Это созданная игрой самой природы преувеличенная модель, наглядная форма всевозможных мелких отклонений. И в этом смысле можно сказать, что монстр есть увеличенная модель всех незначительных нарушений. Это интеллигибельный принцип для всевозможных форм аномалии, циркулирующих в виде разменной монеты. Поиск фона монструозности за мелкими аномалиями, мелкими отклонениями, мелкими сдвигами: эта проблема будет заявлять о себе на всем протяжении XIX века. Так, этот вопрос поднимет, столкнувшись с преступниками, Ломброзо [1]. Что за великий природный монстр вырисовывается за мелким воришкой? Парадоксальным образом монстр – вопреки занимаемой им крайней позиции, вопреки тому, что он одновременно невозможен и запрещен, – оказывается интеллигибельным принципом. Причем этот интеллигибельный принцип – принцип насквозь тавтологический, ибо именно монстр самоутверждается в качестве монстра, объясняет собою все отклонения, которые могут быть из него выведены, сам при этом оставаясь непостижимым. Итак, он и есть эта тавтологическая интеллигибельность, этот отсылающий лишь к самому себе объяснительный принцип, который обнаруживается за всеми анализами аномалии.

Эти связанные с понятием монстра двусмысленности, громко заявившие о себе в конце XVIII – начале XIX века, мы находим вполне жизнеспособными, хотя и смягченными, приглушенными, но все же действительно активными, во всей проблематике аномалии и во всех судебных и медицинских техниках, которые практикуются в отношении аномалии, в XIX веке. Говоря кратко, ненормальный (причем до конца XIX, а возможно, и до XX века – вспомните экспертизы, которые я зачитывал вам в начале) является по сути своей тривиальным, банализированным монстром. Ненормальный долгое время будет оставаться своего рода серым монстром. И это первая фигура, которую мне хотелось бы кратко исследовать.

Вторая фигура, к которой я вернусь позже и которая тоже присутствует в генеалогии аномалии и ненормального индивида, – это фигура, которую можно было бы назвать фигурой «исправимого индивида». Это еще один персонаж, отчетливо вырисовывающийся в XVIII веке, несколько позднее монстра, и, как вы увидите, имеющий весьма глубокую родословную. По сути дела, исправимый индивид – это индивид, особенно характерный для XVII и XVIII веков, для классической эпохи. Его референтное поле явно уже, чем у монстра. Референтное поле монстра – это природа и общество, законы мира в их совокупности; монстр – космологическое (или антикосмологическое) существо. Референтное поле исправимого индивида имеет гораздо более узкие границы: это семья в регламенте ее внутренней власти или в ее экономическом распорядке или, самое большее, семья во взаимоотношении с институтами, которые соседствуют с нею или подпирают ее. Исправимый индивид возникает в той игре, в том конфликте, в той опорной системе, которая существует между семьей и школой, мастерской, улицей, кварталом, церковным приходом, полицией и т.д. Это обрамление и формирует то поле, в котором появляется исправимый индивид.

Однако этот исправимый индивид имеет и другое отличие от монстра: частота его распространения значительно выше. Монстр – по определению, исключение; исправимый индивид – явление обычное. До такой степени обычное, что ему свойственно – и это его первый парадокс – быть, если можно так выразиться, регулярным в своей нерегулярности. Из чего тоже проистекает целый ряд двусмысленностей, с которыми мы встречаемся в проблематике ненормального человека не только в XVIII веке, но и гораздо позднее. Прежде всего важно следующее: поскольку исправимый индивид очень распространен, поскольку он совсем рядом с правилом, его всегда очень трудно определить. С одной стороны, это своего рода семейная, повседневная данность, в результате которой такого индивида легко распознать сразу, и чтобы распознать его, не требуется улик – настолько он обычен. Поскольку же улик нет, никак невозможно на деле продемонстрировать, что индивид неисправим. Он ровнехонько на границе неквалифицируемости. На него нет нужды собирать улики, и его невозможно изобличить. Такова первая двусмысленность.

Вторая двусмысленность исправимого заключается в том, что подлежащий исправлению оказывается подлежащим исправлению постольку, поскольку все техники, все процедуры, все обиходные и внутрисемейные укротительные меры, с помощью которых его пытались исправить, не возымели действия. Выходит, что исправимый индивид определяется тем, что он неисправим. И тем не менее, парадоксальным образом, этот неисправимый, потому что он неисправим, навлекает на себя ряд особого рода вмешательств – ряд вмешательств, не сводящихся к техникам укрощения и коррекции обиходного и внутрисемейного уровня, то есть некую новую технологию перевоспитания, дополнительной коррекции. В итоге вокруг этого индивида сплетается своеобразная сеть взаимодействия неисправимости и исправимости. Намечается ось исправимой неисправимости, на которой-то и возникнет позднее, в XIX веке, индивид ненормальный. Другая же ось, ось неисправимой исправимости, станет стержнем всех специальных институтов для ненормальных, которые сложатся в XIX веке. Будучи серым, или тривиальным, монстром, ненормальный XIX века в то же время является неисправимым, тем неисправимым, который помещается в центре коррекционной машинерии. И в лице которого мы имеем дело со вторым предком ненормального XIX века.

Третий же его предок – это «мастурбатор». Мастурбатор, ребенок-мастурбатор, представляет собой совершенно новую фигуру XIX века (хотя принадлежит она даже концу XVIII века), поле возникновения которой – семья. Даже, можно сказать, нечто более узкое, чем собственно семья: референтным полем ребенка-мастурбатора является уже не природа и общество, как это было у монстра, и не семья с ее окружением, как это было у исправимого индивида. На сей раз это гораздо более тесная территория. Это комната, кровать, тело; это родители, постоянные свидетели, братья и сестры; наконец, это врач – целая микроклетка вокруг индивида и его тела.

Эта появляющаяся в конце XVIII века фигура мастурбатора обладает рядом отличительных свойств по сравнению с монстром и неисправимым исправимым. Первое из них заключается в том, что в мысли, знании и педагогических техниках XVIII века мастурбатор зарождается и предстает отнюдь не как из ряда вон выходящий, но как частый случай индивида. Он предстает как индивид почти универсальный. Однако этот совершенно универсальный индивид, то есть эта признаваемая универсальной практика мастурбации, в то же время считается закрытой, или не признаваемой, такой, о которой никто не говорит, которой никто не знает и тайна которой никогда не передается из уст в уста. Мастурбация – это всеобщий, разделяемый всеми секрет, которым, однако же, никто ни с кем не делится. Это секрет, хранимый каждым, секрет, который никогда не попадает в самосознание и в общепринятый дискурс (ко всему этому мы еще вернемся), и общая формула на этот счет такова (я лишь слегка изменю слова о мастурбации, встречаемые в книгах конца XVIII века): «Почти никто не знает о том, что почти все это делают». И в этом пункте организации знания и антропологических техник XIX века есть нечто решительно новое. Этот всеми разделяемый и никем не выдаваемый секрет оказывается в своей квазиуниверсальности возможным и даже, может быть, реальным корнем почти всех возможных зол. Он – своего рода поливалентная причина, к которой можно привязать (и к которой медики XVIII века немедля привязывают) все многообразие, весь арсенал телесных, нервных и психических болезней. В патологии конца XVIII века не найти практически ни одной болезни, которая не могла бы основываться на той или иной разновидности этой, то есть сексуальной, этиологии. Иными словами, этот почти универсальный принцип, обнаруживаемый почти у всех, в то же время выступает объяснительным принципом наисерьезнейшего нарушения природы; это объяснительный принцип патологической частности. Мастурбируют все – и это объясняет, что некоторые подвержены тяжелым болезням, которых нет ни у кого другого. С этим этиологическим парадоксом в применении к сексуальности и сексуальным аномалиям мы встретимся и в XIX, и в XX веке. В нем нет ничего удивительного. Удивительно же, если хотите, то, что этот парадокс и эта общая форма анализа были сформулированы, причем аксиоматически сформулированы, уже в последние годы XVIII века.

Чтобы локализовать эту археологию аномалии, можно, думаю, сказать следующее: ненормальный XIX века является наследником трех этих индивидов: монстра, неисправимого и мастурбатора. Ненормальный индивид XIX века и даже позднее, гораздо позднее, будет отмечен в окружающей его медицинской и судебной практике, в знании и институтах, этой со временем все более приглушенной и незаметной печатью монструозности, этой поправимой и все теснее обступаемой исправительными аппаратами неисправимостью. И наконец, он будет отмечен этим всеобщим и частным секретом, каковым является общеуниверсальная этиология злейших недугов. Поэтому генеалогия ненормального индивида приводит нас к трем фигурам: монстру, излечимому и онанисту.

Теперь, прежде чем переходить к изучению монстра, я хотел бы сделать несколько ремарок. Первая касается следующего. Разумеется, три фигуры, на чьи особенности в XVIII веке я вам указал, сообщаются друг с другом, вступают в сообщение очень быстро, уже во второй половине XVIII века. Например, отчетливо видно, как появляется фигура, по большому счету не известная предшествующим эпохам, – фигура сексуального монстра. Отчетливо видно, как взаимодействуют фигуры индивида-монстра и сексуально ненормального. Ведь мастурбация, как выясняется, способна вызвать не только злейшие болезни, но и тяжелейшие телесные дефекты, и тяжелейшие поведенческие извращения. В то же время в том же конце XVIII века все коррекционные институты уделяют все большее внимание сексуальности и мастурбации как самой сердцевине проблемы неисправимых. Иными словами, монстр, неисправимый и мастурбатор суть персонажи, которые сразу же начинают обмениваться некоторыми своими чертами и границы которых начинают вдаваться друг в друга. Но я считаю – и это один из важных пунктов, которые мне хочется подчеркнуть, – что эти три фигуры все-таки остаются совершенно обособленными и существующими отдельно друг от друга до конца XVIII – начала XIX века. Узел возникновения того, что можно назвать технологией человеческих аномалий, технологией ненормальных индивидов, завяжется именно тогда, когда установится регулярная сеть знания и власти, в которой эти три фигуры будут объединены или, как минимум, осмыслены в общей системе регулярных установок. Именно в этот момент, только в этот момент, действительно выстраивается поле аномалий, в котором мы обнаружим и двусмысленности монстра, и двусмысленности неисправимого, и двусмысленности мастурбатора, но уже восстановленные внутри однородного и несколько менее регулярного поля. Но до этого, в эпоху, из которой я исхожу (конец XVIII-начало XIX века), эти три фигуры, как мне кажется, остаются отдельными. Они остаются разделены ровно постольку, поскольку разделены системы власти и системы знания, с которыми они соотносятся.

Так, монстр соотносится с тем, что можно широко охарактеризовать как круг политико-судебных властей. И в конце XVIII века его фигура уточняется, даже трансформируется, вместе с трансформацией этих политико-судебных властей. Неисправимый определяется, прорисовывается, трансформируется и дорабатывается по мере того, как перестраиваются по-новому функции семьи, а также по мере развития дисциплинарных техник. Что же касается мастурбатора, то он появляется и прорисовывается в ходе перераспределения властей, прилагающихся к телу индивидов. Конечно, эти инстанции власти не являются независимыми друг от друга, однако они не следуют общему типу функционирования. Нет такой технологии власти, которая могла бы объединить их, подразумевая внятное функционирование каждой из них. Думаю, именно поэтому мы и сталкиваемся с тремя этими фигурами в отдельности. И те инстанции знания, с которыми они соотносятся, отдельны в такой же степени. Монстр соотносится с естественной историей, заведомо сосредоточенной вокруг абсолютного и непреодолимого различия видов, родов, царств и т.д. Неисправимый соотносится с типом знания, медленно складывающегося на протяжении всего XVIII века: это знание, порождающее педагогические техники, техники коллективного воспитания и формирования навыков. Наконец, мастурбатор появляется довольно поздно, в самые последние годы XVIII века, и соотносится с зарождающейся биологией сексуальности, которая, собственно говоря, обретет научную стройность только в 1820–1830 гг. Таким образом, организация контрольных мер в отношении аномалии, как техника власти и знания XIX века, как раз и должна будет организовать, кодифицировать, сопрячь друг с другом эти инстанции знания и власти, которые в XVIII веке действуют порознь.

Еще одна ремарка: мне вполне отчетливо виден исторический уклон, который дает о себе знать в ходе XIX века и который постепенно переворачивает иерархию трех наших фигур. В конце или по крайней мере в течение XVIII века самой важной фигурой, которая будет доминировать, которая заявит о себе (и как громко!) в судебной практике начала XIX века, несомненно является фигура монстра. Именно монстр составляет проблему, именно монстр мобилизует и медицинскую, и судебную системы. Именно вокруг монстра сплетается к 1820–1830 гг. вся проблематика аномалии, вокруг этих чудовищных преступлений, связанных с именами женщины из Селеста, Генриетты Корнье, Леже, Папавуана и т.д., – о них мы еще поговорим [2]. Именно монстр является главной фигурой, из-за которой приходят в беспокойство и реорганизуются инстанции власти и поля знания. Затем постепенно выдвигается более скромная, приглушенная фигура, не столь перегруженная научно и кажущаяся совершенно безразличной ко власти, – это мастурбатор или, если хотите, весь универсум сексуального отклонения. Вот что теперь приобретает все большую важность. Именно эта фигура перекроет в конце XIX века все прочие и в конечном итоге даст ход главным проблемам, связанным с аномалией.

Вот что я хотел сказать о положении трех этих фигур. Теперь, в трех или четырех следующих лекциях, я намерен кратко рассмотреть их сложение, их трансформацию и развитие с XVIII до второй половины XIX века, то есть в период, когда эти фигуры сначала формируются, а затем, с определенного момента, получают новое определение в рамках проблемы, техники и знания об аномалии.

Сегодня же начнем разговор о монстре [3]. Монстр – понятие не медицинское, а юридическое. В римском праве, которое очевидно служит фоном всей проблематики монстра, тщательно, если не абсолютно ясно, различаются две категории: категория уродства, увечья, дефектности (уродливое, увечное, дефектное – это как раз то, что называлось portentum или ostenturri) и категория собственно монстра [4]. Так что же такое монстр в научно-юридической традиции? Со времен Средневековья и до интересующего нас XVIII века монстр – это по сути своей гибрид. Гибрид двух царств, животного и человеческого: человек с головой быка, человек с ногами птицы – монстр [5]. Это помесь, гибрид двух видов: овцеголовая свинья – монстр. Это гибрид двух индивидов: тот, у кого две головы и одно туловище, или тот, у кого два туловища и одна голова, – монстр. Это гибрид двух полов: тот, кто является мужчиной и женщиной одновременно, – монстр. Это гибрид жизни и смерти: зародыш, явившийся на свет с нежизнеспособной морфологией, но все же способный прожить несколько минут или несколько дней, – монстр. Наконец, это гибрид форм: тот, у кого нет ни рук, ни ног, как у змеи, – монстр. Следовательно, мы имеем дело с нарушением природных границ, с нарушением классификаций, с нарушением таблицы, закона как таблицы: действительно, именно это имеет в виду понятие монструозности. Однако не думаю, что это завершенное определение монстра. Юридического нарушения естественного закона оказывается недостаточно – бесспорно недостаточно для средневековой мысли и наверняка недостаточно для мысли XVII и XVIII веков, – чтобы определить монструозность. Чтобы монструозность имела место, это нарушение естественной границы, это нарушение закона-таблицы должно нарушать или, по меньшей мере, затрагивать некий запрет гражданского, религиозного или божественного права. Монструозность есть только там, где противоестественное беззаконие затрагивает, попирает, вносит сбой в гражданское, каноническое или религиозное право. Именно через точку столкновения, трения между нарушением закона-таблицы, естественного закона, и нарушением закона, установленного Богом или обществами, – именно через эту точку столкновения двух правонарушений проходит различие уродства и монструозности. Ведь, в самом деле, уродство – это тоже нечто такое, что попирает естественный порядок, но уродство не монструозность, ибо уродству есть место внутри гражданского или канонического права. Сколь бы урод ни был противен природе, он в некотором смысле предусмотрен правом. Напротив, монструозность – это такое несоблюдение естества, которое своим появлением подвергает право сомнению, ибо не подразумевает его действия. Право вынуждено спрашивать о своих собственных основаниях, о своей собственной практике – или молчать, или сдаваться, или апеллировать к другой референтной системе, или сочинять некую казуистику. По сути дела, монстр – это казуистика, посредством которой право по необходимости отвечает противоестественному беззаконию.

Итак, монстром будет называться такое существо, в котором налицо смешение двух царств, ибо, когда в одном и том же индивиде заметно присутствие животного и человеческого, на что ссылаются, ища этому причину? На преступление человеческого и божественного закона, то есть на прелюбодеяние между человеком и животным, совершенное его родителями [6]. Монстр, в котором смешаны два царства, является на свет не иначе как вследствие сексуальной связи между мужчиной (или женщиной) и животным. И на этом основании следует отсылка к нарушению гражданского или религиозного права. Но наряду с тем, что противоестественное беззаконие отсылает к нарушению религиозного или гражданского права, это религиозное или гражданское право оказывается в безвыходном положении, о котором свидетельствует, скажем, возникновение вопроса о том, следует ли крестить индивида с человеческим телом и звериной головой или, наоборот, со звериным телом и головой человека. И каноническое право, пусть и предусматривающее множество уродств, недостатков и т.п., не может ответить на этот вопрос. Однажды противоестественное беззаконие попирает юридический порядок, и появляется монстр. Так же, например, поднимает проблему – и в том числе проблему права – рождение несовершенного ребенка, обреченного на смерть, но проживающего несколько мгновений, часов или дней [7]. Это нарушение естественного порядка, но в то же время и юридическая загадка. В юриспруденции, скажем в праве наследования, вы обнаружите целый ряд дискуссий, раз за разом толкуемых, но так и не находящих разрешения случаев, самый типичный среди которых таков. Мужчина умирает, когда его жена беременна; он оставляет завещание, в котором говорится: «Если ребенок, которого ждет моя жена, родится в положенный срок, то он должен будет унаследовать все мое состояние. Если же, наоборот, он не рождается или рождается мертвым, если он оказывается мертворожденным, то вследствие этого мое состояние отходит моей семье» [8]. Но кому достанется состояние, если родится монстр? Следует ли считать в этом случае, что ребенок родился, или же что он не родился? Как только рождается это своеобразное соединение жизни и смерти, каковым является монстр, перед правом встает неразрешимая проблема. Если родился двухголовый монстр, или монстр с двумя туловищами, то сколько раз его крестить – единожды или дважды [9]? Надо ли считать, что родился один ребенок, – или же детей двое [10]? Я обнаружил следы (но, к несчастью, не сумел выяснить, куда попали документы дела, разбирательства, и ничто не подсказывает пути к ним [11]) истории сиамских близнецов, один из которых совершил преступление, в связи с чем потребовалось решить, один человек должен быть казнен или двое. Если казнить одного, другой тоже умрет, но если сохранить невиновному жизнь, то придется оставить в живых и его брата [12]. Вот в чем действительно проявляется проблема монструозности. Монстр может быть и двуполым существом, и тогда непонятно, кем его считать – мальчиком или девочкой; разрешать ли ему вступать в брак и с кем; может ли он занимать церковную должность; может ли он получать религиозный сан и т.д. [13].

Все эти проблемы юридической тератологии обсуждаются в очень интересной книге, которая, на мой взгляд, просто необходима, чтобы разобраться в вопросе зарождения и развития юридическо-медицинской, естественно-юридической, медицинско-юридической проблемы монстра. Это книга священника по имени Канджиамила. В 1745 г. он опубликовал сочинение под названием «Трактат о священной эмбриологии», в котором вы найдете естественно-юридическую, биологическо-юридическую теорию монстра [14]. Таким образом, монстр возникает и функционирует в XVIII веке на самом стыке природы и права. Он приносит с собою естественное преступление, смешение видов, путаницу границ и свойств. Но он монстр лишь потому, что также представляет собою юридический лабиринт, сбой, нарушение в работе закона, преступление и неразрешимый случай на уровне права. В XVIII веке монстр – это естественно-юридический комплекс.

То, что я говорил вам, относится к XVIII веку, но я думаю, что вообще это естественно-юридическое функционирование монстра – явление довольно древнее. И оно еще долго заявляет о себе – и в XIX веке. Именно его, хотя и с учетом сдвига, с учетом трансформации, мы встречаем в экспертизах, которые я вам читал. Но мне кажется, что уже в XVIII веке, применительно к монстру особого рода, мы видим начало разработки новой теории монструозности, которая принадлежит XIX веку. Вероятно, впрочем, что в каждую эпоху существовали – во всяком случае, для юридической и медицинской рефлексии – привилегированные типы монстра. В средние века это, конечно, был зверочеловек, то есть гибрид двух царств, человек и животное одновременно. Мне кажется – и к этому стоило бы присмотреться более пристально, – что в эпоху Ренессанса мы с удивлением встречаем такую явно преобладающую и в литературе вообще, и в сочинениях по медицине и праву, и в религиозных книгах форму монструозности, как сиамские близнецы. Двое в одном, двое, составляющие одно. С очень любопытной отсылкой, присутствующей почти всегда, очень регулярно, в сочинениях конца XVI и еще начала XVII века: индивид с одной головой и двумя туловищами или с одним туловищем и двумя головами; таков образ королевства, таков образ христианства, разделенного на две религиозные общности. В связи с этим завязываются интереснейшие дискуссии, в которых сопрягаются религиозная и медицинская проблематики. В частности, можно привести историю двух сиамских сестер, которых крестили, или, точнее, которых попытались окрестить. Одна получила крещение, а вторая умерла, не успев креститься. Вспыхнула горячая дискуссия, и католический священник (который крестил) сказал: «Никаких затруднений. Если другая умерла, значит, она должна была стать протестанткой». Есть также изображение Французского королевства, одна половина которого осенена крещением, а другая проклята и окутана тьмой. И во всяком случае показательно, что в юридических, медицинских и религиозных делах конца XVI и начала XVII века сиамские близнецы – постоянная тема [15].

В классическую же эпоху преобладающим становится другой тип монстра: гермафродиты. Именно вокруг гермафродитов складывается или, во всяком случае, начинает складываться новая фигура монстра, которая возникнет в конце XVIII века и будет функционировать в начале XIX века. В общем, можно принять – хотя, несомненно, следует изучить эту тему более подробно – то, что обычно говорится о Средневековье: что в Средневековье и до XVI (даже до начала XVII) века гермафродиты как таковые считались монстрами и подвергались казни: их сжигали, а прах развеивали. Согласимся с этим. В самом деле, в самом конце XVI века, в 1599 г., мы находим случай наказания гермафродита, осужденного как гермафродит и, кажется, ничем, помимо своего гермафродитизма, не отличившегося. Этим разоблаченным гермафродитом была некая Антида Коллас. Она жила в городе Доль, и, осмотрев ее, медики заключили, что у данного индивида действительно два пола и что единственной причиной этого может быть связь с сатаной, которая и прибавила к его первоначальному полу другой, противоположный. На допросе гермафродит признался, что имел сношения с сатаной, и был сожжен в том же Доле в 1599 г. Думаю, это один из последних случаев, когда гермафродита казнили за то, что он гермафродит [16].

Но по прошествии совсем недолгого времени мы встречаемся с юриспруденцией другого типа, отлично представленной в «Словаре постановлений верховных судов Франции» Брийона [17], который свидетельствует о том, что по крайней мере с XVII века ни один гермафродит не был осужден как гермафродит. Если его признавали таковым, ему предлагалось выбрать своим полом тот, который у него преобладал, и вести себя в соответствии с таким образом определенным полом, в частности – носить подобающую одежду; только в случае использования своего придаточного пола он нарушал уголовные законы и заслуживал наказание, предусмотренное для содомитов [18]. В самом деле, мы находим целый ряд приговоров гермафродитам, замеченным в этом использовании придаточного пола. Так, Эрикур в своде «Церковные законы Франции», вышедшем в 1771 г., приводит историю, датируемую самым началом XVII века [19]. Гермафродит был осужден и сожжен за то, что, выбрав для себя мужской пол, использовал свои второй пол в отношениях с другим мужчиной [20]. В том же начале XVII века двух гермафродитов сожгли заживо, а прах развеяли по ветру, только за то, что они жили вместе – и по необходимости (так, во всяком случае, предполагалось) пользовались в отношениях друг с другом обоими своими полами [21].

Интересна история гермафродитов с XVII до конца XVIII века. Я опишу два таких дела. Одно относится к 1601 гг. [22], другое – к 1765 г. Первое дело получило в свое время известность как процесс «Руанского гермафродита» [23]. Некто, при крещении нареченный Марией Лемарси, затем постепенно сделался мужчиной, начал носить мужскую одежду и сочетался браком с вдовой, имевшей троих детей. Далее следует разоблачение. Мария Лемарси, к тому времени уже носящая имя Марин Лемарси, предстает перед судом, и первые судьи требуют провести медицинскую экспертизу силами врача, аптекаря и двух хирургов. Последние не обнаруживают ни единого мужского признака. Мария Лемарси приговаривается к повешению, тело ее постановляют сжечь, а пепел развеять по ветру. Что же касается ее жены (точнее, женщины, жившей с ним или с ней), ту осуждают к участию в казни своего мужа и порке в городской крепости. Суровая кара, как следствие – апелляция, и вышестоящий суд [в Руане] назначает новую экспертизу. Эксперты полностью согласны со своими предшественниками в том, что никаких мужских признаков нет, однако один из них, по имени Дюваль, все же находит таковые. Руанский суд выносит интересный вердикт: он освобождает женщину, всего-навсего запретив ей носить мужскую одежду и сожительствовать с любым другим человеком мужского или женского пола «под страхом смерти». Иными словами, запрет на всякую сексуальную связь, но никакого наказания за факт гермафродитизма, за природу гермафродитизма, и также никакого наказания за сожительство с женщиной, хотя преобладающий пол подсудимой был, по всей видимости, женским.

Это дело кажется мне важным по целому ряду причин. Во-первых, потому что оно привело к распре между двумя медиками: один из них был крупным специалистом своего времени по монстрам и автором нескольких книг о монструозности, его звали Риолан, а второй – тот знаменитый врач, о котором я упомянул только что, эксперт Дюваль [24]. Экспертиза Дюваля представляет большой интерес, ибо в ней обнаруживается то, что можно было бы назвать первыми ростками клиники сексуальности. Дюваль предпринимает исследование, не похожее на традиционный осмотр почтенных матрон, медиков и хирургов. Он производит детальный анализ, включающий пальпацию, а главное, подробно описывает в своем отчете обнаруженные органы. Думаю, у него мы имеем дело с первым медицинским текстом, в котором половая организация человеческого тела представлена не в общей форме, а в клиническом описании применительно к частному случаю. Ранее медицинский дискурс говорил о половых органах лишь в общем, то есть об их совокупном строении, никого не имея в виду и пользуясь очень ограниченным словарем. Теперь же, наоборот, перед нами оказывается описание, детальное, индивидуальное описание, где вещи называются своими именами.

Конечно, так делает не один Дюваль, но именно он дает теорию медицинского дискурса о сексуальности. Он говорит это. В сущности, неудивительно, что половые органы или органы размножения никогда прежде не могли именоваться в медицинских текстах. То, что врач колебался, говорить об этом или нет, было вполне нормальным. Почему? Потому что это старинная, идущая от античности традиция. Ведь женщины в античные времена были исключительно презренными людьми. Античные женщины вели себя столь развратно, что было вполне нормальным, если ученый муж не позволял себе говорить о половых органах женщины. И вот явилась Дева Мария, «носившая в утробе нашего Спасителя», как выражается Дюваль. С этого-то момента и возник «священный брак», «похоть прекратилась» и «порочные привычки женщин были побеждены». Откуда следует ряд выводов. Во-первых, «матка, которая прежде была главной мишенью хулы в адрес женщины», отныне должна была быть признана «самым благодатным, возвышенным, святым, самым почитаемым и чудесным храмом мира». Во-вторых, склонность к женской матке, свойственная мужчинам, стала уже не пристрастием к похоти, но своего рода «божественным заветом во плоти» [25]. В-третьих, высокочтимой стала функция женщины как таковая. Именно женщине с начала христианства доверяется содержание и сохранение домашнего имущества, а также передача его детям. И вот еще один вывод, а точнее – общий вывод из всего этого: отныне, поскольку матка стала этим священным объектом, с того самого момента, как женщина была освящена религией, браком и экономической системой передачи благ, вследствие всех этих событий необходимо познать матку. Почему? Прежде всего потому, что это позволит освободить женщин от множества мучений, а главное, поможет избежать смерти многих из них во время родов. Наконец, и это самое главное, знание поможет избежать смерти многих детей при рождении или даже до рождения. И тут Дюваль говорит, приводя, конечно, абсолютно безумную цифру: каждый год миллион детей могли бы увидеть свет, если бы знание врачей было достаточно глубоким, чтобы позволять им надлежащим образом принимать роды наших матерей. Сколькие дети не родились, сколькие матери умерли вместе с ними, легли с ними в одну могилу, – восклицает Дюваль, – из-за этого «стыдливого молчания»! Как видите, в этом тексте, относящемся к 1601 г., напрямую сопрягаются друг с другом тема религиозной и экономической сакрализации женщины и уже меркантилистская, сугубо экономическая тема связи силы нации с числом ее населения. Женщины незаменимы, ибо они зачинают; дети незаменимы, ибо они поставляют население, и никакое «стыдливое молчание» не должно мешать познанию того, что позволит спасти женщин и детей. Дюваль пишет: «Какая жестокость, какая низость, какое бесчестие сознавать, что стольким душам, которым мог бы открыться свет этого мира […], нужно от нас всего-навсего одно умение». Коим мы не располагаем по причине слов, «которые кто-то считает щекотливыми и будто бы способными развратить», что, без сомнения, «недостойный ответ, учитывая такое множество зла и недоразумений» [26]? Этот текст кажется мне важным, так как в нем содержится не только медицинское описание половых органов, не только клиническое описание применительно к частному случаю, но также теория старинного медицинского молчания о половых органах и теория нынешней необходимости открытого разговора о них.

Теперь я ненадолго открою скобки. Всюду говорится о том, что до XVI и еще в начале XVII века о сексуальности можно было говорить в рамках словесной вольности, свободного языка, тогда как в классическую эпоху она перешла в режим умолчания или, во всяком случае, метафоры. Думаю, что все это совершенно верно и совершенно неверно. Это явная ложь, если мы говорим о языке вообще, и чистая правда, если мы потрудимся разделить типы дискурсивного образования и практики, которые имеем в виду. Если в литературной речи, начиная с классической эпохи, разговор о сексуальности и впрямь подчинился режиму цензуры и смещения, то, напротив, в медицинском дискурсе случился противоположный сдвиг. До этого времени медицинский дискурс был совершенно непроницаемым, закрытым для изъяснения и описания данного типа. Но именно с этого времени, то есть с этого случая Руанского гермафродита, появляется и одновременно теоретически обосновывается необходимость научного дискурса о сексуальности или, как минимум, об анатомической организации сексуальности.

А вот еще одна причина важности дела Руанского гермафродита. В нем отчетливо слышно утверждение о том, что гермафродит – это монстр. Оно присутствует в речи Риолана, где тот говорит, что гермафродит – монстр, так как он противоречит обычному порядку и правилу природы, которая разделила род человеческий на два пола – мужской и женский [27]. Следовательно, если некто имеет сразу два пола, он должен считаться и называться монстром. Но при этом, поскольку гермафродит – монстр, его, согласно Риолану, надлежит исследовать, для того чтобы определить, какую одежду он должен носить и с кем может, если вообще может, вступать в брак [28]. Таким образом, перед нами, с одной стороны, прямо сформулированная потребность в медицинском дискурсе о сексуальности и ее органах, а с другой стороны – традиционное представление о гермафродитизме как монструозности, но как о монструозности, которая, как видите, все-таки избегает осуждения, некогда бывшего непременным.

Теперь 1765 г.: спустя 150 лет, в конце XVIII века, почти такое же дело. Это дело Анны Гранжан, крестившейся как девочка [29]. Однако – как скажет автор памятной записки в ее защиту – «к четырнадцати годам некий инстинкт удовольствия повлек ее к подругам» [30]. Взволнованная этой тягой, которую она испытывала к девочкам, существам своего пола, Анна решает одеваться в мужские вещи, меняет город, селится в Лионе и женится на некоей Франсуазе Ламбер. Затем, разоблаченная, оказывается перед судом. Осмотр хирурга – и заключение, что она женщина, а следовательно, если она жила с другой женщиной, то заслуживает осуждения. Она пользовалась не преобладающим у нее полом, и первый суд назначает ей наказание железным ошейником со следующей надписью: «Осквернитель таинства супружества» [31]. Железный ошейник, плеть и позорный столб. И вновь апелляция в верховный суд провинции Дофине. Ее объявляют неподсудной, то есть освобождают, взяв обязательство носить женскую одежду и запретив посещать как Франсуазу Ламбер, так и любых других женщин. Как видите, судебный итог, вердикт этого дела почти такой же, как и в 1601 г., с тем отличием, что Анне Гранжан запретили сожительствовать с женщинами, и только с женщинами, а в предыдущем случае этот запрет распространялся на всех людей «всякого» пола [32]. Марину Лемарси была запрещена сексуальность, сексуальная связь [33].

Будучи почти безоговорочно изоморфным делу 1601 г., это дело Гранжан тем не менее знаменует собой весьма значительную эволюцию. Теперь – а ведь так было еще у Риолана – гермафродитизм уже не определяется в медицинском дискурсе как смешение полов [34]. В мемуарах о деле Гранжан, написанных и опубликованных Шампо, автор прямо ссылается на почти современный текст из «Словаря медицины», где в статье «Гермафродит» специалист заявляет: «Все эти истории о гермафродитах я считаю сказками» [35]. Для Шампо, да и для большинства медиков той эпохи, смешения полов быть не может, одновременное наличие двух половых систем в одном организме и у одного индивида невозможно [36]. Но есть индивиды, «имеющие один [преобладающий] пол, однако у которых так плохо развиты органы деторождения, что они не способны к зачатию [ни внутри себя, ни за пределами себя]» [37]. Поэтому то, что называют гермафродитизмом, на самом деле есть не что иное как нарушение строения органов, сопровождающееся бесплодием. Есть люди, имеющие мужские органы и некоторые женские черты (мы бы сказали: вторичные половые признаки), и эти люди, как говорит Шампо, немногочисленны [38]. И есть люди, а точнее – женщины, имеющие женские органы и мужские черты, вторичные половые признаки; таких, – говорит Шампо, – очень много [39].

Итак, монструозность как смешение полов, как поругание над всем, что отделяет один пол от другого, исчезает [40]. С другой стороны, – и это начало разработки того понятия монструозности, которое мы обнаружим в начале XIX века, – смешения полов нет вообще: есть лишь некие странности, несовершенства, нарушения природы. И эти странности, дефекты строения, нарушения, ошибки природы являются – во всяком случае, могут являться – принципом или поводом для ряда криминальных поступков. Осуждение упомянутой Гранжан должно быть обусловлено, должно быть вызвано, как говорит Шампо, не тем, что она гермафродит. А просто-напросто тем, что, будучи женщиной, она имеет извращенные склонности – любит женщин, и вот эта монструозность, не природная, а поведенческая, должна повлечь за собой наказание. Таким образом, монструозность – это уже не неподобающее смешение того, что от природы должно быть разделено. Это просто неправильность, легкое отклонение, которое тем не менее может обусловливать действительную, то есть природную, монструозность. И Шампо говорит: «Так зачем же подозревать этих женщин», – которые, в конце концов, обычные женщины, – «в похоти, в этом так называемом совмещении полов, и списывать их склонность к преступному разврату на первоначальное воздействие, оказанное на их пол природой? Это значило бы простить ужасные преступления тех позорящих человеческое звание мужчин, которые отказываются от естественного союза ради утоления своей звериной страсти с другими мужчинами. Кто-то скажет, что рядом с женщинами они испытывают холод и что инстинкт удовольствия, причина которого им неведома, вопреки воле притягивает их к своему полу. Но горе тому, кого способно убедить это рассуждение» [41].

Из этой истории видно, как развязывается естественно-юридический узел гермафродитной монструозности. На фоне простого несовершенства, отклонения (соматической аномалии, как мы могли бы с опережением сказать) появляется уже не естественно-юридическое, а морально-юридическое представление о монструозности; на смену монструозности природы приходит монструозность поведения [42]. Именно эта тема монструозности поведения в конце концов заявила о себе и оказалась в центре дискуссии вокруг дела Гранжан. Защитник Анны Гранжан, адвокат Вермей (который не защищал ее, так как уголовный суд в это время не предусматривал адвокатов, но опубликовал выступление в ее защиту), настаивал, идя вразрез с единодушным мнением врачей, на значимости органического дефекта [43]. Наперекор медикам Вермей упирал на то, что у Анны Гранжан имеет место смешение полов, то есть самый настоящий гермафродитизм. Потому что тем самым он мог снять с нее вину в моральной монструозности, в которой ее обличали медики, как раз отказавшиеся считать гермафродитизм монструозным, отказавшиеся видеть в нем действительное смешение полов. В этом даже усматривали свидетельство того, что на самом-то деле так оно и есть. В защиту Анны Гранжан была опубликована и ходила под ее собственным именем поэма о любви, обращенная к той женщине, с которой она жила. К несчастью, – и вполне определенно – поэма эта не принадлежит перу Анны Гранжан. Это пространное и многословное сочинение, весь смысл которого исчерпывается, думаю, тем, чтобы в поддержку защитникам обвиняемой показать, что чувство, испытывавшееся ею к женщине, с которой она жила, было чувством совершенно естественным и не монструозным [44].

Так или иначе, при сравнении первого и второго дел, прошедших в Руане и Лионе в 1601 и 1765 гг., ясно видно, как намечается перемена – в некотором роде обособление моральной, поведенческой монструозности, которое переносит старинную категорию монстра из области соматического и естественного расстройства в область обыкновенной криминальности. С этого момента зарождается новая, особая область монструозной преступности, или преступности, источник которой заключен не в природе и путанице видов, но собственно в поведении.

Конечно, это только лишь набросок. Это завязка процесса, который продлится как раз между 1765 и 1820–1830 годами и в ходе которого по-настоящему разразится проблема монструозного поведения, монструозной преступности. Это лишь отправной пункт предтоящего движения, предстоящей трансформации. Но чтобы кратко подытожить сказанное, я хочу сказать вот о чем. До середины XVIII века монструозность имела криминальный статус, так как была преступлением против целой системы законов, как естественных, так и юридических. Иными словами, монструозность была криминальной сама по себе. Юриспруденция XVII и XVIII веков максимально сглаживает уголовные последствия этой внутренне криминальной монструозности. Однако я думаю, что и в конце XVIII века она все еще остается по сути своей фундаментально криминальной. Итак, это криминальная монструозность. Затем, к 1750 г., к середине XVIII века (по причинам, которые я в дальнейшем попытаюсь проанализировать), появляется нечто иное, а именно тема монструозной природы преступности, монструозности, источники которой лежат в поле поведения, в поле криминальности, а не в поле природы как таковой. До середины XVIII века криминальность была необходимой составляющей монструозности, и монструозность еще не была тем, чем стала позднее, то есть возможной качественной характеристикой криминальности. Фигура преступника-монстра, фигура морального монстра внезапно появится и стремительно распространится в конце XVIII – начале XIX века. Она заявит о себе в удивительно разнообразных дискурсивных формах и практиках. В литературе моральный монстр появляется с возникновением готического романа, в конце XVIII века он прорывается у Сада. Также он появляется в целом ряде политических тем, о которых я расскажу вам в следующий раз. Наконец, он появляется в судебном и медицинском мире. Проблема состоит в том, как именно произошла трансформация. Что в конце концов мешало формированию этой категории монструозной преступности? Что мешало усмотреть в обостренной криминальности разновидность монструозности? Почему преступная крайность не соотносилась с ошибкой природы? Почему пришлось дождаться конца XVIII и начала XIX века, прежде чем появилась эта фигура злодея, эта фигура преступника-монстра, в которой крайняя степень беззакония оказалась сопряжена с ошибкой природы? Причем ошибка природы как таковая не является преступлением, но преступление отсылает как к своему истоку, как к своей причине, как к своему оправданию, как к своему обрамлению – как хотите, – к чему-то, являющемуся ошибкой самой природы.

Вот что я попытаюсь объяснить в следующей лекции. Я думаю, что принцип этой трансформации наверняка лежит в области экономики карательной власти и трансформации самой этой экономики.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Мишель Фуко, конечно же, имеет в виду деятельность Чезаре Ломброзо в области криминальной антропологии. См., в частности: Lombroso C. L'Uomo delinquente studiato in rapporto all'antropologia, alia medicina legale ed alle discipline carcerarie. Milano, 1876 (французский перевод 4-го итальянского издания см.: L'Homme criminel. Paris, 1887).

[2] См. ниже: лекции от 29 января и от 5 февраля.

[3] Анализ фигуры монстра, который М. Фуко проводит в рамках этого курса, основывается прежде всего на книге Э. Мартена: Martin E. Histoire des monstres depuis l'Antiquite jusqu'a nos jours. Paris, 1880.

[4] Martin E. Histoire des monstres… P. 7: «Выражения portentum e ostentum обозначают простое отeлонение, а выражение monstrum применяется исключительно ко всякому существу не человеческой формы». Вот положение римского права (Дигесты, 1.5.14): «Non sunt liberi qui contra formam humani generis converso more procreantur: veluti si mulier monstrosum aliquid aut prodigiosum enixa sit. Partus autem, qui membrorum humanorum officia ampliavit, aliquatenus videtur effectus et ideo inter liberos connumerabitur» (Digesta Iustiniani Augusti / edidit Th. Mommsen. II. Berolini, 1870. P. 16).

[5] См.: Martin E. Histoire des monstres… P. 85–110.

[6] См.: Pare A. Des monstres et prodiges // Les (Euvres. Paris, 1617 (7). P. 1031: «Бывают монстры, у которых внешний вид при рождении наполовину звериный, наполовину человеческий, или же целиком звериный, и которые являются детьми содомитов и безбожников, вопреки природе совокупляющихся и зачинающих с животными; от этого рождаются всякого рода безобразные чудовища, на которых стыдно смотреть и о которых стыдно говорить; однако бесстыдство коренится в деле, а не в словах, и если такое случается, это значит, что имело место позорное и отвратительное дело, великое бесчестие и мерзость мужчины или женщины, совокуплявшихся с животными, отчего некоторые и рождаются полулюдьми-полузверьми». Ср. в латинском издании: Pareus A. De Monstris et prodigiis // Opera. Latinitate donata I. Guilleameau labore et diligentia. Parisiis, 1582. P. 751.

[7] См.: [Cangiamila F. E.] Abrege de l'embryologie sacree ou Traite des devoirs de pretres, des medecins et autres, sur le salut eternel des enfants qui sont dans le ventre de leur mere, [traduit par J.-A.-T. Dinouart]. Paris, 1762. Глава о крещении монстров завершается указанием на то, что, хотя «совершенно безобразный и омерзительный своим строением монстр обречен на скорую естественную смерть», все-таки существует закон, «который прямо запрещает умерщвлять этих монстров и обязывает пригласить священника, чтобы тот осмотрел их и вынес свое суждение» (р. 192–193).

[8] См.: Zacchia P. Questionum medico-legalium tomus secundus. Lugduni, 1726. P. 526. По истории вопроса наследования в случае рождения monstrum в европейской юриспруденции нового времени см.: Martin E. Histoire des monstres… P. 177–210.

[9] «Тут могут возникнуть два вопроса: “Когда монстра можно считать разумным существом и в таком качестве давать ему крещение? В каком случае имеет место одна душа, а в каком две, и сколько крещений следует дать – одно или два?”» (Cangiamila F. A. Abrege de l'embryologie sacree… P. 188–189).

[10] «Если у монстра два тела, которые, хотя и соединены, имеют каждое свои конечности […], то нужно совершить отдельно два крещения, ибо налицо два человека и две души; в крайнем случае следует пользоваться формулой во множественном числе: “Я крещу вас”, “Ego vos baptiso”» (Cangiamila F. E. Abrege de l'embryologie sacree… P. 190–191).

[11] Мы не нашли документов, на которые ссылается М. Фуко.

[12] Этот случай упоминается Совалем (Sauval H. Histoire et Recherches des antiquites de la ville de Paris. II. Paris, 1724. P. 564): «Поскольку он убил человека ударом ножа, его судили и приговорили к смерти. Но не казнили из-за его брата, совершенно не причастного к этому преступлению, так как, лишив жизни одного, непременно убили бы и другого».

[13] Юридические источники дискуссии – Digesta Iustiniani, I.5.10 (Quaeritur); XXII.5.15 (Repetundarum); XXVIII.2.6 (Sed est quaesitum) – можно найти в уже цитировавшихся Дигестах Юстиниана (Digesta Iustiniani August!… P. 16, 652, 820). В вопросе брака с римским правом солидарны и средневековые Суммы (см., напр.: Segusio H. de. Summa aurea ad vetustissimos codices collata. Basileae, 1573. Col. 488). По вопросу духовной службы см.: Maiolus S. Tractatus de irregularitate et aliis canonicis impedimentis in quinque libros distributos quibus ecclesiasticos ordines suscipere et susceptos administrare quisque prohibetur. Romae, 1619. P. 60–63.

[14] Cangiamila F. E. Embriologia sacra ovvero dell'uffizio de'sacerdoti, medici e superiori circa l'eterna salute de'bambini racchiusi nell'utero libri quattro. Palermo, 1745; Embryologia sacra sive De officio sacerdotum, medicorum et aliorum circa aeternam parvulorum in utero existentium salutem libri quatuor. Panormi, 1758. M. Фуко использует второе французское издание, значительно дополненное и одобренное Королевской Академией хирургии: Cangiamila F. E. Abrege de l'embryologie sacree ou Traite des devoirs de pretres, des medecins, des chirurgiens, et des sages-femmes envers les enfants qui sont dans le sein de leur mere. Paris, 1766. В своем анализе «юридическо-естественной» или «юридическо-биологической» теории он опирается главным образом на главу VIII («О крещении монстров») книги III (P. 188–193).

[15] Вывод М. Фуко взят из кн.: Sauval H. Histoire et Recherches de l'antiquites… II. P. 563: «В Париже было столько детей, родившихся вдвоем и связанными воедино, что можно было бы составить целую книгу из упоминаний о них у писателей, среди которых не найти таких, кто ни разу бы их не коснулся». Некоторые случаи, «из самых редчайших и чудовищных», приводятся (р. 563–566). Что касается медицинской литературы, см.: Pare A. Des monstres et prodiges / edition critique et commentee par J. Ceard. Geneve, 1971. P. 9-20 (на с. 203–218 Ж. Сеар дает полную библиографию авторов, писавших о сиамских близнецах в своих исследованиях о монстрах). Также надо уточнить, что термин «сиамские близнецы» вошел в медицинскую литературу только в XIX веке.

[16] Случай Антиды Коллас приводится Э. Мартеном (Histoire des monstres… P. 106): «В конце 1599 г. жительница Доля по имени Антида Коллас была обвинена в пороке, который, судя по тем деталям, которые содержатся в документах процесса, имел сходство со случаем Марии Лемарси. Для осмотра Антиды Коллас были приглашены медики, установившие, что порок, которым было поражено ее половое строение, явился следствием постыдной связи с демонами. Выводы медиков подкрепляли обвинение, и Антида Коллас была отправлена в тюрьму. Ее подвергли допросу и пытке; некоторое время она упиралась, но в итоге, под давлением ужасных истязаний, решила признаться: “Она призналась, – говорит хроникер, – что имела преступные связи с Сатаной; и ее сожгли заживо на центральной площади Доля”».

[17] См.: Brillon P.-J. Dictionnaire des arrets ou Jurisprudence universelle des parlements de France et autre tribunaux. Paris. 1711. 3 vol.; Paris, 1727. 6 vol.; Lyon, 1781-1788. 7 vol. M. Фуко ссылается на первое издание, во II томе которого (с. 366–377) приводятся шесть вопросов, касающихся гермафродитизма.

[18] См.: Brillon P.-J. Dictionnaire des arrets. P. 367: «Гермафродиты. Получали половое определение в соответствии с преобладающим полом. Некоторые юристы считали, что против гермафродитов, которые, выбрав своим мужской пол, как более сильный в них, выполняли службу женщины, может быть выдвинуто обвинение в содомии. В 1603 г. Парижский верховный суд приговорил за это одного молодого гермафродита к повешению с последующим сожжением тела». Однако многие другие источники (например, «Словарь Треву» – Dictionnaire universel francais et latin vulgairement appele Dictionnaire de Trevoux. IV. Paris, 1771. P. 798) не упоминают среди причин осуждения содомию.

[19] См.: Hericourt L. de. Les Lois ecclesiastiques de France dans leur ordre naturel et une analyse des livres du droit canonique, considerees avec les usages de l'Eglise gallicane. Paris, 1719. M. Фуко использует последнее издание (1771).

[20] Hericourt L. de. Les Lois ecclesiastiques de France… III. P. 88: «Постановлением Парижского верховного суда от 1603 г. гермафродит, который выбрал своим мужской пол, как более сильный в нем, и который был замечен в использовании другого пола, был приговорен к повешению, а тело его сожжено».

[21] Этот случай приводит Э. Мартен (Histoire des monstres… P. 106–107): «В 1603 […] один молодой гермафродит был обвинен в связи с другим носителем такого же порока. Не изучив дело как следует, двух несчастных схватили и начали процесс. […] Поскольку было предоставлено доказательство их виновности, им был вынесен смертный приговор, вскоре приведенный в исполнение».

[22] По поводу уточнения датировки см. примечание 23.

[23] Процесс начался 7 января и завершился 7 июня 1601 г. О нем сообщает Ж. Дюваль: Duval J. Des hermaphrodits, accouchements des femmes, et traitement qui est requis pour les relever en sante et bien elever leurs enfants. Rouen, 1612. P. 383–447 (rendition: Duval J. Traite des hermaphrodits, parties genitales, accouchements des femmes. Paris, 1880. P. 352–415).

[24] См.: Riolan J. Discours sur les hermaphrodits, ou il est demontre, contre l'opinion commune, qu'il n'y a point de vrais hermaphrodits. Paris, 1614; Duval J. Reponse au discours fait par le sieur Riolan, docteur en medecine et professeur en chirurgie et pharmacie a Paris, contre l'histoire de l'hermaphrodit de Rouen. Rouen, [s. d.: 1615].

[25] Duval J. Reponse au discours fait par le sieur Riolan… P. 23–24.

[26] Duval J. Reponse au discours fait par le sieur Riolan… P. 34–35.

[27] См.: Riolan J. Discours sur les hermaphrodits… P. 6–10 («что такое гермафродит, если не монстр…»).

[28] Riolan J. Discours sur les hermaphrodits… P. 124–130 («как надо изучать гермафродитов, чтобы назначить им пол, соответствующий их природе»); р. 130–134 («как надо обращаться с гермафродитами, чтобы вернуть им полноценность, способность к продолжению рода»).

[29] О случае Анны Гранжан см.: [Vermeil F.-M.] Memoire pour Anne Grandjean connu sous le nom de Jean-Baptiste Grandjean, accuse et appelant, contre Monsieur le Procureur general, accusateur et intime. Question: «Un hermaphrodite, qui a epouse une fille, peut-il etre repute profanateur du sacrement de mariage, quand la nature, qui le trompait, l'appelai l'etat de mari?" Paris, 1765; [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites relativement Anne Grand-Jean, qualifiee telle dans un memoire de Maitre Vermeil, avocat au Parlement.Avignon, 1765. История получила европейскую огласку благодаря Ж. Арно (см.: Аrnаud G. [de Ronsil]. Dissertation sur les hermaphrodites // Memoires de chirurgie. I. Londres-Paris, 1768. P. 329-390), который воспроизвел эти редкие документы целиком и способствовал их переводу на немецкий язык (см.: Anatomisch-chirurgische Abhandlung iiber die Hermaphroditen. Strassburg, 1777).

[30] [Vermeil F.-M.] Memoire pour Anne Grandjean… P. 4.

[31] [Vermeil F.-M.] Memoire pour Anne Grandjean… P. 9.

[32] «На заседании Турнеля от 10 января 1765 г. перед генеральным прокурором предстал апеллянт по приговору о бракосочетании Анны Гранжан, каковое было объявлено недействительным. Согласно оглашенному решению, обвиняемая в осквернении таинства была освобождена из-под суда с предписанием носить женскую одежду и запретом преследовать Франсуазу Ламбер, равно как и любую другую персону того же пола» (пометка от руки из экземпляра «Памятной записки» адвоката Вермея; экземпляр хранится в Национальной библиотеке Франции).

[33] «Суд категорически запретил ей сожительствовать с какой-либо персоной как одного, так и другого пола под страхом смерти» (Duval J. Traite des hermaphrodits… P. 140).

[34] См.: Riolan J. Discours sur les hermaphrodits… P. 6.

[35] [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 10. См. также статью «Гермафродит» в «Универсальном словаре медицины» (Dictionnaire universel de medecine. IV. Paris, 1748. С. 261): «Все истории о гермафродитах я считаю сказками. Скажу здесь лишь о том, что у всех тех персон, которых мне представляли как гермафродитов, я обнаружил только клитор чрезмерной толщины и длины, губы обычного строения, хотя и необычайно раздутые, и ничего похожего на мужчину». Этот «Словарь» – французский перевод словаря Джеймса, выполненный Дени Дидро (James R. A Medicinal Dictionary. London, 1743-1745).

[36] [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 10.

[37] [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 36.

[38] [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 7, 11–15.

[39] [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 7, 15–36.

[40] [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 37–38.

[41] [Champeaux C] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 26–27.

[42] «Столь многие и единодушно приводимые наблюдения, несомненно, следует рассматривать как ряд неопровержимых доказательств того, что некоторые естественные отклонения отличительных половых органов не вносят изменений в организм и тем более в наклонности индивида, у которого встречается это порочное строение» ([Champeaux N] Reflexions sur les hermaphrodites… P. 35–36).

[43] «Таким образом, заблуждение Гранжан было заблуждением, которое свойственно всем и каждому. Если она преступница, то обвинение следовало бы выдвинуть против всех. Ибо именно этим все общим заблуждением руководствовалась совесть подсудимой. Или, если выразиться точнее, именно это заблуждение сегодня ее оправдывает. Только природа повинна в этом деле, и как же можно возлагать на обвиняемую ответственность за ошибки природы?» (Arnaud G. Dissertation sur les hermaphrodites… P. 351).

[44] [Simon E.-Th.] L'Hermaphrodite ou Lettre de Grandjean a Francoise Lambert, sa femme. Grenoble, 1765.

    Перевёл с французского А. В. Шестаков


Не в сети
 Профиль  
Cпасибо сказано
Cпасибо сказано За это сообщение пользователю Trix "Спасибо" сказали:
GenderBlender, Kitakaze
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа


 Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
cron
Основан НПО САМОСТЬ © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
-
Рекомендую создать свой форум бесплатно на http://4admins.ru

Русская поддержка phpBB